Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

– За мной? – Петропавел потряс головой. – Что это значит – «за мной»? 

– Дело в том, что я ведь проводник… Харон, если угодно! – В голосе была легкая, как пушинка, насмешка. 

– Проводник – куда? 

– Туда-сюда. Из одного состояния в другое. – Множество пушинок полетело в разные стороны. 

– Вы же были Блудный Сон! – укорил его Петропавел. 

– Блудный Сон яи есть,– заверил голос. – Одно другому не мешает. 

– То есть, все мы все-таки видим сон… – вслух размышлял Петропавел. – Причем один и тот же сон. А один и тот же потому, что это сон блудный. – Самому Петропавлу его вывод показался весьма грациозным. 

– Ну, насчет всех я не стал бы обобщать, – быстро обособился некто, кого Петропавел мог бы назвать, скажем, Воще Бон. – Что касается меня, то яникакогосна, тем пачеблудного,в данный момент не наблюдаю. 

Остальные тут же присоединились к Воще Бону, если это, конечно, был он. Так и выяснилось, что, кроме Петропавла, никому ничего сейчас не снится, а Петропавлу, стало быть, снится… если он позволяет себе такие заявления и вообще слышитголоса! 

– Получается, что Вытолько мойсон? 

– Пожалуй. Но оно и понятно: другим для того, чтобы перейти из одного состояния в другое, проводник не требуется. Они просто пребываютво всехсвоих возможных состояниях сразу – во избежание недоразумений… ну, чтобы потом уже не удивляться ничему. 

– Стало быть, что же… Вы тут все живете нормальной разнообразной жизнью, а я один – сплю? 

– Ну, как Вам сказать… То Ваше существо, которое задает этот вопрос, со всей очевидностью не спит. Однако что касается другого Вашего существа – во-о-он того! – Блудный Сон промелькнул справа налево, в направлении горной гряды, – то оно спит как убитое. Насчет остальных Ваших существ пока нет ясности. Впрочем, двое из них, кажется,победили друг другав роковой схватке и разлетелись по частично сохранившемуся в легендах Белому Свету… 

Петропавел не слышал конца реплики. Он изо всех сил вглядывался в горную гряду и узнавал… узнавал свои черты – в изгибах уступов, в напластованиях пород, в переливах света. 

– Да это же… это жеСпящая Уродина!– вдруг крикнул он и смертельно испугался своего крика. – Но она ведь миф! 

– Выходит, для кого как…Для Вас,стало быть, не миф. 

– Разве меня не разыгрывали – все это время… разве меня не разыгрывали? 

– Может, и разыгрывали… только Вы ведь не позволили себя разыграть! Так что… разыгрывали, разыгрывалида и заигрались! 

– И, значит, я, именно я… 

– Значит, именно Вы… а не Вы – так другой, не все ли равно кто! Хотя… справедливости ради заметим, что в этой жизни Вам предлагалось многое, но Вы слишком уж страстно отвергалилюбуюновую роль. На данный момент роли распределены – и практически все вакансии заняты. Спящая Уродина –единственное,что осталось. Да и то потому, что она всё время спала!.. Да не грустите Вы так: Спящая Уродина – это весьма… весьма монументальная роль. И Вам она очень дажек лицу! 

…Надо ли говорить, что вновь возникшая перспектива целоваться, да еще целоваться теперь ужес собой,и даже страшнее – с собойкак со своей возлюбленной,Петропавла не сильно обрадовала. 

– По-моему, это противоестественно, – хрипло сказал он в никуда. 

– Противоестественно – что? – спросил Бессмертный Ой ли. 

– Себя целовать – вот что! Каксвою жевозлюбленную… 

– Ну, если есть другие варианты… – на минутку проснулось Противное-с-Двумя-Головами. 

– Поговорим о других вариантах! – отфистулил Петропавел. 

– Ну, например, один из других вариантов – этозабыть,что у Вас есть дом, – очень деликатно подсказала Таинственная Королева. – И тогда рассматривать возникшую проблему, проблему возврата домой, как несуществующую. Еще один вариант –вспомнить,что у Вас есть дом. И тогда рассматривать как несуществующие все прочие проблемы – в том числе и проблему насчёт… поцеловать Спящую Уродину – кем бы она ни была! 

– Даже если она – я сам! – с отчаянием продолжил Петропавел. 

– Можно подумать, это я виновата, что Вы такой, какой Вы есть! – обиделась Таинственная Королева и отвернулась, заметив в сторону с обольстительной улыбкой; – Подумаешь… трагедия – себя поцеловать! 

–Я не могу забыть, что у меня есть дом!– сказал себе Петропавел.– Я не давал разыграть себя только потому, что все время помнил об этом. Мне важно было вернуться.За этоя готов заплатить любой ценой и считать не существующими любые проблемы. 

Что ж… оно и действительно трудно: забыть, что у тебя есть дом. 

Для Петропавла же это означало буквально следующее:ему предстояло-таки поцеловать себя как свою возлюбленную. 

НИЧЕГО БОЛЕЕ ГЛУПОГО ЕМУ НЕ ПРЕДСТОЯЛО ЕЩЕ НИКОГДА. 

Теперь задача, которая ставилась перед ним в самом начале, то есть поцеловатькакое-то там существокак свою возлюбленную, казалась ему пустяковой. В принципе, как целуют возлюбленных, Петропавел знал. Так он даже готов был уже поцеловать некуюабстрактнуюуродину – хоть спящую, хоть бодрствующую! Однако поцеловатьтаксебя… Нет, нукак-нибудьпоцеловать себя – это еще куда ни шло. Но чтобытак… 

Впрочем… Приходило на ум кое-что утешительное, из одной какой-то жизни: насчетчмокнуть куда придется– давали же ему, помнится, такой совет! Совет, конечно, хороший, но вот проснется ли она… то есть я проснусь ли! – оттакогопоцелуя? 

Хотя ведь, с другой стороны, кому как не мне это знать, проснусь я или не проснусь! А с третьей стороны… на черта мне вообще просыпаться –еще одномумне? Что яс собойдвумяделать буду? 

Петропавел подошел к праздной толпе у подножья другого Себя. Праздная толпа неохотно обратила к нему свои многочисленные взоры. Вообще, к Петропавлу тут, кажется, уже окончательно утратили интерес – как к тому, который существовал теперь в неприглядном виде Спящей Уродины, так и к тому, который был, что называется, a naturel… еслиможно так выразиться. Не то он стал для них совершенно уже привычным и потому как бы вовсе не выделялся из общей массы, не то на него просто махнули рукой. 

– Простите, как Вам с ним живется? – спросил он у Воще Бессмертного, кивая на Воще Таинственного. 

Воще Бессмертный и Воще Таинственный едва взглянули друг на друга. Тут же к ним подошел Воще Тридевятый и подлетел Воще Летучий. 

– Вас интересует, как комуименнос кемименнотут живется? – квартет прозвучал весьма слаженно. 

К произвольно образовавшейся группке начали подтягиваться Пластилин Бессмертный и Пластилин Мира, Таинственный Остов и Остов Мира… замаячил смутный силуэт Тридевятой Цацы, легко подбежала Королева Цаца. 

– Да-да, уточните, пожалуйста, то, что Вас действительно интересует: как комуименноиз нас с кемименноиз нас живется! – Хор звучал не менее слаженно, чем квартет. 

– Секунду, – отчаянно и браво сказал Петропавел, впрочем не очень уверенный в том, что он и есть Петропавел, но решившийся тем не менее на последнюю в этой жизни попытку упорядочения сущего. – Давайте построимся по порядку. Давайте разобьемся на пары… 

– Мне с кем в пару встать? – упала прямо с неба, чуть не раздавив всех в лепешку. Тонна Небесная? 

– Вам пока ни с кем! – поспешил и других насмешил Петропавел. – Пусть сначала остальные разберутся. Вот Пластилин Бессмертный пусть встанет в пару с Пластилином Мира… 

– С кем из них? – на пятьдесят два подобия и бесподобия рассыпался, как карточная колода, Пластилин Мира, множась и множась дальше без остановки. 

– Ладно, – махнул рукой Петропавел, – пусть тогда Белое Безмозглое… 

– Белое или Противное? – вяло спросили со стороны. 

– Белое! – цыкнул Петропавел. – Белое Безмозглое, я же сказал! 

– Без Глаза или с глазами? – еще раз спросили со стороны.. 

– Белое. Безмозглое. Просто. – Слово за словом выговаривал Петропавел. – М-да… Белое Безмозглое Просто. Встанет. Рядом с Дитя… Дитёй… нет, со Стариком-без-Глаза. 

– Обычным или Смежным? – спросило Смежное Дитя. 

– А мне с кем вставать в пару? – не дав Петропавлу ответить, выкатился из-под горы Слономоська. – Учтите, что ястрашнопротиворечив и мнени за чтоне понравится предложенная Вами кандидатура. 

Петропавел посмотрел на него. На Шармоську и Пластмоську. На Гуллипута, Гуллимена, Бона Слонопута… Перевел взгляд на стоявших рядом с ними, за ними… Насколько хватало глаз – всевозможные сущности, казавшиеся теперь одной сущностью, заполнили обозримое пространство СТРАШНОГО САДА под едва слышный напевчик Шармен: «Oh, come, oh, come to me!» 

– А что там… после СТРАШНОГО САДА? – ни у кого тихо спросил Петролавел. 

– Конец Света, – тихо ответил ему никто. – Или Начало Света. 

– Мне туда, – просто сказал Петропавел никому. 

– Молодец, – просто сказал ему никто. – Или болван. 

И с улыбкой и слезой медленно отправилсяон туда.Рисовавшийся на фоне темного неба силуэт уже не казался ему ни похожим на него, ни непохожим, ни прекрасным, ни уродливым – он манил Петропавла как некаяграница,граница между Концом и Началом Света, и граница эта былаВозлюбленной.Коснуться границы, поцеловать ее… 

Он шел легко: дорога через СТРАШНЫЙ САД оказалась для него свободной: кажется, толпа сама расступалась перед ним или просто не имела плотности. Так же легко прошел он и сквозь гору, не замечая сопротивления ма­терии мира и приготовив уста для поцелуя. 

Белый Свет был за горой. Белый Свет и Лес, в котором росли деревья и травы, в котором пели птицы – в общем, всего было достаточно… «Как в ЧАЩЕ ВСЕГО», – сказал он вслух. И, больше не отдавая себе отчета в том, какое из его существ произнесло эти слова, какое – бесформенной громадой осталось лежать за спиной, какие отправились по сотням дорожек, разбегавшихся в разные стороны, и какое наконец выбрало этот, кажется правильный, путь домой, он припустился через ЧАЩУ ВСЕГО по едва заметной тропке… 

Когда тропка кончилась, Петропавел ступил на небольшую зеленую лужайку. Трава на ней становилась все реже и реже: вот уже начали мелькать паркетные плиточки… паркет. Кое-где на паркете, правда, виднелись еще отдельные травинки, но вот исчезли и они. 

«Неужели? – Петропавел боялся даже подумать о доме, как боялся думать все время, пока пребывал в этой дикой, в этой нелепой местности, даже названия которой он так ине узнал. Да и к чему название, в самом деле!.. Неужели я дома? Дома, где никто не будет больше терзать меня странными своими вопросами и смущать странными своими ответами, где никто больше не будет упрекать меня в недостатке каких-то никому не нужных качеств, считать отважным идиотом, морочить мне голову… Дома!.. Я забуду все это, как страшный сон, как наваждение, я выброшу это из головы!» 

Он вернулся. 

По знакомой комнате ходили родные люди. Они приводили помещение в порядок. Взрыв пирога с миной наделал дел, но уборка уже заканчивалась. Опять накрывали на стол: теперь, кажется, пора было ужинать. 

Он вернулся. 

Часы на стене заиграли свою музыку. 

– Который час? – спросили из соседней комнаты. 

– Девять, – прозвучало в ответ. Он вернулся. 

На кухне звенели чашки. Там смеялись, заканчивая приготовления к ужину. Чья-то шутка, вроде бы, имела успех. Пахло ванилью, как в детстве. 

Он вернулся. 

Действия домашних были быстрыми, точными и уверенными. Изредка обменивались только самыми необходимыми словами – такими же быстрыми, точными и уверенными. 

…Он наклонился и сорвал у самых ног своих маленькую зеленую травинку – последнюю память о ЧАЩЕ ВСЕГО. Огляделся: не видел ли кто. Никто не видел. Он повертел травинку в руках и поднял глаза. 

– Травинка, – сказал он. – Из ЧАЩИ ВСЕГО. 

– И… что теперь делать? – спросили со смехом и добавили: – Расставь-ка стулья по местам. 

– Травинка, – повторил он. – Из ЧАЩИ ВСЕГО. 

…И вдруг, прижав травинку эту к самому своему сердцу, он побежал. 

Паркету не было конца, но первые растения уже пробивались, а потом то тут то там – все реже и реже – замелькали только отдельные паркетные плиточки и – кончились. 

Как далеко, оказывается, было до лужайки – маленькой зеленой лужайки у начала тропы! Но вот и лужайка, вот уже и тропа позади… Горная гряда выглядела теперь гораздо более материальной, чем прежде. Только узкий проход, по которому, наверное, и вышел на Белый Свет Петропавел, тускло светился в толще горной породы. Подозрительно гудели горы, нужно было спешить… Он помчался вперед по тесной расщелине, что-то обваливалось за спиной, обломок камня сильно ударил его по ноге. В двух шагах от него случился обвал – только бы успеть. Рушились уступы, камни заваливали проход, становившийся все менеепроходом. 

Не широкими, как в первый раз, но тесными – ах, какими тесными! – воротами приходилось проникать ему теперь в этот мир… 

И рухнула горная гряда. Петропавел едва успел выскользнуть с противоположной стороны расщелины. Облегченно вздохнув и даже не обернувшись, он побежал по равнине. Его Большой Выбор был сделан, а обвал отрезал пути назад. Впрочем, что такое «вперед» и «назад», «вправо» и «влево», «вверх» и «вниз», он уже не понимал. Как не понимали того, в скольких разных направлениях одновременно устремилосьмножествоего или не его существ по Белому Свету. 

– Привет, Пластилин Тридевятый! – услышал он в свой адрес и кивнул на ходу Ой ли-без-Глаза. 

По равнине во весь опор проскакал Воще-с-Двумя-Головами, на ходу обернувшись и помахав ему рукой. 

Но он уже не увидел приветственного жеста, поскольку в ту же самую минуту, почувствовав себя Летучим Дитятей, взмыл высоко в небо… 

 

Тоже вот есть странная одна история, начинающая весьма и весьма обыденно:«Жили себе дед да баба». 

Тутвсенормально: деды и бабы действительно живут на свете – и прежде тоже жили, так что ни в какие противоречия с нашим опытом начало это не вступает, дальше тоже все как будто в порядке:«Была у них курочка ряба». 

Очень хорошо! У дедов и баб, как правило, в самом деле водится какая-нибудь живность – чаще всего курочки, в крайнем случае – одна курочка. Впрочем, не задерживаемсяна этом сведении: сведение вполне ординарное – чего ж тут! история, видимо, проста, как сам народ, и следующая подробность только упрочивает нас в нашем предположении:«Снесла курочка яичко». 

Это отлично! все идет как по маслу: дед и баба – живут, курочка – имеется, яичко – несется, просто сама жизнь дышит в бесхитростном этом повествовании. Правда, следующий факт немножко беспокоит – я имею в виду: «Яичко не простое – золотое». 

Неожиданно, но что ж делать: идеализирует народ свою жизнь!.. Всегда, кстати, этим и отличался, стало быть, примем золотое яичко как допущение.Предположим:и такое, дескать, тоже бывает, нотогдаужбудем помнить: яичко у нас золотое, а не простое, так что… 

Однако – вопреки всем нашим ожиданиям – история вдруг (с этого прямо места!) начинает развиваться просто дико. Действия персонажей становятся почему-тосовершеннонемотивированными. Судите сами:«Дед бил, бил…» 

Вопрос: зачем? зачем дед «бил» яичко, и не просто «бил», а «бил, бил!» – многократно и, видимо, тупо… в тупом, как говорится, равнодушии! Яичко-то золотое, это же очевидно! И дед, вроде бы, должен был его таковым и считать – во всяком случае, намничегоне сообщено о том, что дед мог заблуждаться. Да и с чего бы ему заблуждаться? Стало быть, оннезаблуждался, но все-таки «бил»! В то время как золотые яйца не бьются, это каждому ясно, потому-то и воспринимается нами в качестве закономерного ре­зультата следующее сообщение:«не разбил». 

Понятно, почему не разбил? понятно. А вот бабе непонятно!«Баба била, била». 

Экая дурная баба! Мало того, что сама ничего не понимает, так еще и на примерах глупого деда ничему не учится!«не разбила». 

…чего и следовало ожидать! Очертания истории прозрачны: в одном хозяйстве снесла курочка золотое яичко, а хозяева пребывают относительно яичка этого в заблуждении: золота они отродясь не видели – вот и лупят по яичку как по обычному, намереваясь, видимо, внутрь заглянуть… простаки! 

Читаем дальше:«Мышка бежала, хвостиком махнула –Яичко упало и разбилось». 

…Ми-ну-точ-ку!Что сделало яичко? Разбилось… И это – в то время как золотые яйца не бьются! Мы, казалось бы, уже приняли это к сведению, и никаких вопросов на сей счет у нас не возникало. А на самом-то деле не дед и не баба, получается, заблуждаются – получается, это мы заблуждаемся всю дорогу… Но – попробуем сделать еще шаг:«Плачет дед.Плачет баба». 

Извините… с чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сами они стремились к тому же результату! Теперь результат достигнут: яйцо разбито – так что смотри внутрь сколько хочешь, изучай, как говорится, состав… А они – в слезы. Очень непоследовательные получаются дед и механически повторяющая его действия баба. Или они настолько мелочны, что им важно,кто именноразбил яйцо? Но тогда так бы и сказать в начале: «Жили себе мелочный один дед и мелочная одна баба…» – тогда бы в их поведении ничего удивительного не было!«А курочка кудахчет:Не плачь, дед…» 

Стоп! То, что курочка «кудахчет», – в этом, разумеется, ничего необычного нет: курочки обычно только и делают, что кудахчут, но данная курочкане простокудахчет – оначеловеческим языкомкудахчет, как бы походя (нарочито походя!) нам об этом ни сообщалось! но тогда сам собой напрашивается еще один вопрос: если курочка умеет говорить, чего ж она раньше-то молчала? Почему ж, как немая, следила за бессмысленными поступками деда и бабы – не возмутилась, не объяснила ситуации? Очень подозрительная какая-то курица: эдакая курица-психолог, тестирующая простодушных деревенских жителей, вконец уже – вместе с нами – замороченных! 

Так вот, она и говорит:«Не плачь, дед, не плачь, баба,Снесу я вам яичко другое – не золотое, а простое!» 

Тоже мне утешение: плакали-то они о золотом!.. И вообще – будь яичко с самого начала простым, никакой трагедии и вообще не произошло бы: дед благополучно разбил бы яичко – с первого раза и без посторонней помощи. И даже баба бы разбила… 

Но на этом история кончается. Что ж это за история-то такая? 

А вот представим себе: 

«Жили себе дед и баба. Была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко – яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед, обрадовалась баба, взяли оно золотое яичко, понесли на рынок. И там за это золотое яичко дали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а остальные протухли…» 

Не знаю, устраивает ли такая история вас, но меня… – как-то вдруг не очень. 

 

 

 


Страница 15 из 15:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14  [15]

Авторам Читателям Контакты