Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

 

Евгений Клюев 

 

Между двух стульев 

(Книга с тмином) 

«…нет…»Фр. Бэкон. «Новый органон» 

 

Начнем,например,с пирога – пусть это будет пирог с тмином, потому что совершенно все равно как то, с чего начать, так и то, с чем пирог. Правда, пирог с тмином теперь большая редкость.Мало кто умеет приготовить настоящий пирог с тмином, хоть в общем-то это не так уж трудно: беретсялюбойпирог и тмин (желательно в зернышках). Зернышки втыкаются в пирог, и получается пирог с тмином. Все дело в том, что обычно люди ленятся втыкать зернышки, поскольку процедура эта утомительна. Так пирог с тмином постепенно исчезает из обихода, а вместе с ним и выражение «пирог с тмином»: сначала оно перестает соотноситься с уже упоминавшимся (шесть раз) кулинарным продуктом, а потом и вовсе превращается в какую-то абракадабру – «пирокстминам». 

И вот этот молодой человек, очень симпатичный, но, может быть, чрезмерно серьезный (зовут его не то Петр, не то Павел – я точно не знаю и предлагаю во избежание недоразумений называть его Петропавел), не случайно переспрашивает: 

– Простите, пирог – с миной? 

 

Пирог с миной 

Выражение«Пирог с миной»– не совсем понятное выражение. Оно может означать пирог с недовольным лицом – этакой капризной миной – и пирог, начиненный взрывным снарядом. Первое неприятно, второе просто опасно. Пока Петропавел размышлял об этом, внесли пирог. С лицом у пирога все было нормально: открытое румяное лицо, хоть и не слишком запоминающееся. Зато вот середина пирога подозрительно выпячивалась – и, когда над ней занесли довольно большой нож, Петропавел счел своим долгом напомнить: 

– Осторожно, там мина! 

Однако, несмотря на предупреждение, нож был безрассудно вонзен в самую середину. Стоит ли удивляться, если тут же раздался очень впечатляющий взрыв и комната, где все это происходило, наполнилась сизым дымом? Дым рассеивался долго, но рассеялся весь – и Петропавел успел увидеть, как через комнату пронесся на коне всадник, причем Петропавлу показалось, что у всадника этогобольшечем одна голова. Сколько именно голов у него, определить было трудно: здесь Петропавел мог и ошибиться, но готов был подтвердить под присягой, по крайней мере, то, что какое-то недоразумение в верхней части тела у всадника имелось. Это производило нехорошее сильное впечатление. Петропавел ринулся было вслед, но поймал себя на мысли, что это глупо – кидаться вдогонку за всадником, не имея коня, и вернулся на прежнее место, которое оказалось занятым. На этом месте ярко одетая девушка обнимала и целовала человека, годившегося ей в отцы, деды и прадедыодновременно,рассказывая ему о том, как сильно она его любит, и о том, что это у нее впервые в жизни. Петропавел очень смутился, застав такой нежный и ответственный момент отношений двух незнакомых людей. Он сделал шаг назад и попытался даже произнести какие-нибудь извинения, но не успел, потому что ярко одетая девушкавнезапноперестала обнимать и целовать возлюбленного и, прыжком переместившись к Петропавлу, принялась обнимать и целовать его. Объятия и поцелуи перемежались со словами: 

– О любовь моя, я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу – сильно и страстно: это у меня впервые в жизни! 

Все произошло так быстро, что Петропавел даже не успел опознать секунду назад уже слышанный им текст: перед его глазами моталась красная роза, голова пошла кругом и, кажется, начала побаливать. В мгновение ока зацелованный весь, он почувствовал сильную слабость и с трудом выдохнул: 

– Разве мы знакомы? 

– Мы созданы друг для друга! – горячо воскликнула девушка и сопроводила восклицание объятием, похожим на членовредительство. Петропавел ойкнул, а мучительница продолжала: – Хочешь взять мою жизнь – так на же, бери ее, она твоя! Для чего она мне теперь, когда я встретила тебя, о моя жизнь! 

Петропавлу не требовалась предложенная ему жизнь, тем более что его собственная, кажется, была в опасности, но он ничего не ответил, сомлев от очередного объятия и окончательно утратив способность соображать. 

Когда на время угасшее сознание вернулось, тем, о ком сразу вспомнил Петропавел, был человек, годившийся девушке в отцы, деды и прадеды. Все еще осыпаемый поцелуями,Петропавел уцепился за первую попавшуюся мысль о нем – мысль была такая: «Сейчас он зарежет меня». Сосредоточиться даже на этой простой мысли оказалось невозможно: роза продолжала мотаться перед глазами и сбивала с толку. Впрочем, Петропавел исхитрился-таки искоса взглянуть на прежнего возлюбленного девушки, которого ожидал увидеть с ножом в руке. Однако тот блаженно улыбался и с удовольствием крестился, глядя на них. Похоже он был страшно рад избавлению. «Меня не зарежут», – с грустью понял Петропавел: значит, рассчитывать на постороннюю помощь не приходилось. Надо было самому позаботиться о себе. Но не тут-то было: руки отказывались служить ему. Единственное, что удалось, – это избавиться от розы: Петропавел изловчился и вырвал ее из замысловатой прически мучительницы. Отбросив цветок подальше, он покорился судьбе и беспокойно ожидал смерти. О пощаде, видимо, не могло быть и речи. 

За короткое время Петропавла истрепали всего – и он почти не услышал спасительных слов, внезапно произнесенных девушкой. 

– Не люблю тебя больше! – воскликнула она, с воплем «О любовь моя!» устремляясь в сторону. Перед глазами Петропавла на мгновение мелькнули уже знакомый ему всадники вспрыгнувшая в занятое седло красавица. «Я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу – сильно и стра…», – донеслось до него издалека. Петропавел вздрогнул и забился в тревожном и кошмарном сне. Сон отличался от яви только невообразимым количеством роз, украшавших волосы незнакомки, – и Петропавел все вырывал и вырывал их из замысловатой прически… 

– Не спи, свихнешься, – услышал он сквозь ужас сна голос человека и почувствовал, как что-то упало на лицо. Петропавел усилием воли прекратил сновидение с розами. 

– Кто это был? – спросил он. Перед ним сидел прежний возлюбленный девушки и ел рыбу. 

– Это? – человек беспечно бросил в Петропавла еще одну рыбью кость.– Это Шармен была. Испанка, знаете ли… У любви, как у пташки, крылья, и все такое прочее…Рыбыхотите? 

Петропавел отрицательно помотал головой: 

– А чего она такая… эта Шармен? Налетела, как буря… 

– Полюбила, – развел руками человек, – что ж тут поделаешь? Со всяким бывает. 

– Он вытер рот краем плаща и отчитался: 

– Рыбы больше нет. Осталось куста четыре в кусках. 

– А Вы кто? – спросил Петропавел, не вполне понимая слова незнакомца и подозрительно его разглядывая. Тот был одет исключительно старомодно: широкополая шляпа, плащ до земли, под плащом – жабо со всеми делами, потом ботфорты, шпоры… 

Бон Жуан, – отрекомендовались в ответ. 

– Дон Жуан? – переспросил Петропавел. 

– Бон! Бон Жуан, я ведь ясно сказал. Дон Жуан – он противный очень, бабник и так далее. Я про него такое знаю: шестой, хоть пятый! 

– Как это – шестой, хоть пятый? 

– Хоть стой, хоть падай, говорю. – И Бон Жуан заметил: – У вас со слухом что-то… А я, чтоб Вы знали, – хороший,отличныйя просто. 

– Очень приятно, – пришлось соврать Петропавлу. 

– Теперь Вы о себе говорите, хороший Вы или нет! – приказал Бон Жуан. 

– Да как сказать… – засмущался Петропавел. 

– Скажите как есть, – посоветовал Бон Жуан, – я все пойму и прощу. Я же Вас не знаю, поэтому Вас для меня пока нет. Стало быть можно предполагать о Вас что угодно. Например, что Вы дрянь. 

– Благодарю Вас, – поклонился Петропавел. 

– Не стоит благодарности: предполагать действительно очень легко. Попробуйте предположить, например, что нынешний король Франции лыс. 

Петропавел попробовал и признался: 

– Не могу… Во Франции сейчас вообще нету короля. 

– Тем более! – горячо подхватил Бон Жуан. – Если его нет, как раз и допустимо предположить о нем все что хочешь! Эта ситуация сильно напоминает хотя бы следующую: если у Вас нет денег, можно смело предполагать, что Ваши деньги сделаны из листьев лопуха или из блинной муки, или из кафельных плиток. Денег все равно нет – так что любое предположение равноценно. Поэтому-то и несуществующего короля Франции одинаково правильно представлять себе лысым, заросшим волосами, стриженным под горшок: ниодна из версий не будет ошибочной. Это ведь самое милое дело строить предположения о том, чего нет, или о том, чего не знаешь. 

– То есть на пустом месте! – язвительно уточнил Петропавел. 

– А накакомеще можно? – изумился Бон Жуан. – Если место чем-то занято, его сначала нужно расчистить, а потом уже строить предположения. 

Петропавел начал раздражаться: 

– Значит, ни короля Франции, ни денег нет, а мы с вами давайте рассуждать о том, какие они! 

Бон Жуан несколько даже опешил от этого заявления: 

– У Вас что же, вообще отсутствуют какие бы то ни было представления о том, чего нет? 

– Но если этого нет! – воскликнул Петропавел. – На нет и суда нет. 

– Забавно, – скорее себе, чем Петропавлу, сказал Бон Жуан. – По-Вашему получается, строить предположения можно только по поводу того, что есть? Но если этои такуже есть – какой же смысл строить предположения?.. Мои ботфорты, – он наклонил голову и проверил, – украшены шпорами. Шпоры – есть. Я знаю, что они – есть, и потому лишен возможности строить предположения на сей счет. Чтобы строить предположения, я должен считать шпоры несуществующими. 

– Но они существуют, – безжалостно сказал Петропавел. 

В ответ на это Бон Жуан с силой оторвал шпоры и, вышвырнув их в окно, уставился на собеседника долгим дидактическим взглядом. 

– Теперь мои ботфорты не украшены шпорами… Из-за Вас, между прочим! – Бон Жуан вздохнул, с огорчением разглядывая изуродованные ботфорты. – Стало быть, шпор нет – именно с этого момента я и имею право начинать строить предположения о том, чтомогло бы бытьна освободившемся месте. Скушали? – и он победоносно улыбнулся. 

Петропавел посмотрел на Бон Жуана как на идиота. 

– Впрочем, я прибегнул к крайней мере, – признался Бон Жуан. – В разговоре с нормальными – я подчеркиваю, нормальными! – людьми достаточно бывает предварительно договориться:допустим,нет того, что есть. И нормальные люди, как правило, соглашаются не принимать существующее положение вещей как окончательное и единственно возможное… Скажем, у Вас нет головы, которая есть. Вот тут-то и начинается: если нет головы, то что есть? Значит, я мысленно отрываю Вам голову и ставлю на ее место… ну, чайник. Я ведь не мог бы поставить чайник на место головы, не оторвав головы, – в противном случае получится, что я просто поставил чайник Вамнаголову,а это совсем другое. Понятно? 

Петропавел пожал ничего не понявшими плечами. 

– Голову Вам что ли оторвать для наглядности? – и Бон Жуан задумался. – Вам ведь вынь да положь – голову на блюде!.. 

Однако вместо этого он вынул из вазы на столике два цветка, украсил ими ботфорты и сказал: 

–Теперьмои ботфорты украшены цветами. Цветы заняли то самое место, откуда исчезли шпоры, и я опять лишен возможности строить предположения. Я могу только констатировать: эти цветы – есть. Я констатирую – и мне скучно… Мне больше нравится «нет», чем «есть». Потому что всякое «нет» означает «уже нет» или «еще нет» – прошлое и будущее. У «нет» – история, а у «есть» истории не бывает… Бон Жуан помолчал и резюмировал: – Самое интересное в мире – это то, чего нет. Но Вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно. 

– Вы просто играете словами, – равнодушно уличил его Петропавел. 

Бон Жуан усмехнулся: 

– Милый мой,все мыпросто играем словами! Но всем нам кажется, будто словами своими мы способны придавить к земле то, что существует вокруг нас. Мы уверенно говорим о чем-то: «Это имеет место быть!» А откуда у нас такая уверенность? 

Петропавел решил, что этот вопрос не к нему. 

– На самом же деле, – вздохнул Бон Жуан, – никто не вправе делать подобные заявления: ведь заявлениями этими мы отделяем действительное от возможного, в то время как действительное и возможное существуют бок о бок. Вам известно что-нибудь про возможные миры? 

На всякий случай Петропавел смолчал. Бон Жуан усмехнулся: 

– А между тем мир реальный – не более чем один из возможных миров… Но, даже если Выоченьпостараетесь, Вам все-таки не удастся логическим путем вывести этот реальный мир из всех возможных. 

– Чего же его выводить, когда он есть? – наконец включился в диалог Петропавел. 

– Надо наконец разобраться с Вашим «есть» и с моим «есть». По-моему это далеко не одно и то же. Ваше «есть» – оно… оно незыблемое, как учебник всемирной истории. 

– А Ваше? – дерзнул Петропавел. 

– А мое… Видите ли, мое «есть» представляет собой тольковынужденнуюпередышку между двумя соседними «нет». Оно как бы извиняется за то, что в данный момент имеет место быть. Но охотно уступает это место по первому требованию. Вот так… – Тут Бон Жуан наклонился к ботфортам и вынул из них цветы. Подумал и приладил на ботфорты две рыбьи кости. 

Петропавел покачал головой. 

– Кроме того, мое «есть» способно и потесниться, – продолжил Бон Жуан. – А это значит, что шпоры, цветы и рыбьи кости могли бысосуществоватьна ботфортах Вашего покорного слуги. Просто я не люблю, когда украшений слишком много. Но охотно допускаю, что кто-нибудь другой… 

– Простите, – ни с того ни с сего спросил вдруг Петропавел, – а с кем ускакала Шармен? 

Прерванный на полуслове, Бон Жуан посмотрел на него с досадой: 

– Это был Всадник-с-Двумя-Головами. 

– Ах, вот что – с двумя головами… Странно. 

– Нормально, – устало сказал Бон Жуан. – Если где-то есть и скачет Всадникбезголовы – надеюсь, Вы Майн Рида читали? – то совершенно естественно, что у одного изоставшихся в мире всадниковбудетдвеголовы. 

Тут Бон Жуан очень пристально посмотрел на Петропавла и сморозил: 

– У меня такое впечатление, что Вы женщина. 

– Приехали, – вздохнул Петропавел. 

– Вы на что-то обиделись? – поинтересовался Бон Жуан. – Я не хотел Вас обидеть. Просто я не понимаю, почему я разговариваю с Вами. Дело в том, что с мужчинами я вообщеникогда не разговариваю. Так Вы не женщина? – Петропавел отрицательно и глупо покачал головой. – Тогда извините… Мне не о чем с Вами говорить, – пожал плечами Бон Жуан и отправился вон из комнаты. 

– Чертовщина какая-то, – вслух подумал Петропавел. – Бон Жуан, Шармен, Всадник-с-Двумя-Головами… По-моему, тут все сумасшедшие. 

 

Засекреченный старик 

Когда Петропавлу наскучило одному, он двинулся в том же самом направлении, в котором исчез Бон Жуан, и сразу обнаружил, что комната плавно переходит в лес: сначала на полу появились отдельные травинки, потом – пучки, низкие кустики, деревья – и вот уже Петропавел забрел в чащу. Оттуда доносился развеселый какой-то голос: там пели песнь. Слова в ней были такие:Двенадцать человек на сундук холодца –Йо-хо-хо! –И ботинки гнома. 

Петропавел пошел на песнь и увидел сидящего на суку небольшого бескрылого старичка, ее распевавшего. Петропавел сразу решил быть с ним строгим и спросил: 

– Вы кто такой? 

– Не твое дело! – старичок оказался грубым. – Ты так спрашиваешь, словно этотысоздал мир, а я вроде бы, проник в него без твоего ведома! Но мир создал не ты, я точно знаю. Я даже знаю,ктосоздал, но тебе не скажу! Кто такой… Никто такой. Вот тебе! – и он запустил в Петропавла шишкой. Тот поднял шишку и удивился ей: дерево, на котором сидел старичок, было березой. 

– Откуда у Вас шишка? 

– От сердца оторвал, – нашелся старичок в этой, казалось бы, безвыходной ситуации. – Любопытной Барбаре нос в походе оторвали! 

– В комоде, – поправил Петропавел. 

– Барбара смущена, – диковато отреагировал старичок. 

Петропавел не понял и остолбенел. 

– Не надо столбенеть, как будто ты услышал чушь, – посоветовал старичок. – Ты ведь не можешь гарантировать, что в настоящий момент где-то, пусть даже далеко от нас, не находится какая-нибудьнезнакомая намБарбаpa… А если это так, то не исключено, чтоименно сейчасона чем-либо смущена. Впрочем, это тоже не твое дело. 

Разговаривать с грубияном-старичком дальше не имело смысла – и Петропавел решительно двинулся вперед. 

Лес густел медленно и незаметно, как кисель. Петропавел поднял голову на треск сучьев: старичок оказывается, крался за ним. 

– Вы все еще тут? – холодно спросил он его. 

– Что ты непрестанно лезешь в мою личную жизнь? – заорал старичок, а Петропавел от возмущения такой постановкой вопроса в сердцах пихнул громадный дуб, который тут же повалился вбок, подминая под себя другие деревья. Одно из них задело грубого старичка, и тот неожиданно неуклюже – мешком – свалился в траву, не проронив ни звука. Петропавел подождал с минуту: может, звук запоздал? Но звук так и не раздался. «Я убил его!» – ужаснулся Петропавел и бросился к пострадавшему. Тот лежал в траве и смеялся. Насмеявшись, он грамотно объяснил: 

– Я не убился, а рассмеялся! 

– Давайте все-таки познакомимся, – смягчился Петропавел при виде такого добродушия. 

– Обойдешься, не велика пицца! – без любезности откликнулся старичок и белкой взлетел на сук. 

«Ну и шут с тобой!» – сказал Петропавел в сердце своем и снова зашагал один. Идти становилось все труднее: похоже, он забрел в самые дебри. Привязчивый спутник следовал за ним и от скуки, должно быть, вдруг громко, но довольно вяло исполнил бессмысленный какой-то номер.Из-за мыса, мыса Горнедет дедушка Легорн… 

Не дождавшись поощрения, старичок попытался завязать беседу. 

– Хорошо тут, в ЧАЩЕ ВСЕГО, правда? 

– Предлог «в» – лишний, – подумав, сказал Петропавел. – Дурацкое сочетание получается… «в чаще всего»! 

– То есть почему же дурацкое? Вокруг нас – чаща. Она называется ЧАЩА ВСЕГО, ибо здесь всего хватает. И если мы находимсявнутри нее,то и выходит, что мы в ЧАЩЕ ВСЕГО. 

– Ерунда какая! – восхитился Петропавел. 

– Не тебе судить, – оборвал старичок. 

Петропавел промолчал, ломясь сквозь сучья. На несколько следующих вопросов старичка он не ответил принципиально. 

– Сколько волка не кори… – начал было тот, однако продолжать не стал, а объяснил ситуацию: – Между прочим, ты идешь прямо в лапы к Муравью-разбойнику! – Ответа опять не последовало. – Чего ты надулся? – взвился старичок. – Ну, отказался я знакомиться – так это только потому, что не знаю я – понимаешь, не знаю! – кто я такой… Зовут меня Ой ли-Лукой ли– устраивает тебя? Меня, например, не устраивает! Я бы предпочел что-нибудь типа Зевеса, если ужобязательнокак-то называться. 

– Ой ли-Лукой ли… это, кажется, из Андерсена? – вспомнил Петропавел. 

– Да бог меня знает, откуда… Может, конечно, и оттуда, но вообще-то я местный, из этой ЧАЩИ ВСЕГО. А вот кто я такой, убей – не знаю! Следовало бы, наверное, назвать какие-нибудь мои особенности, вытекающие из того обстоятельства, что я Ой ли-Лукой ли. Но никакие такие особенности мне неизвестны. Или, скажем, перечислить события, которые в твоих представлениях были бы связаны со мной… У тебя что-нибудь со мной связано? 

– Ничего, – честно сказал Петропавел. 

– Стало быть, на вопрос о том, кто я такой, нет ответа. Я бы квалифицировал этот твой вопрос как праздный, а тебя – как болтуна, но мне до тебя нет никакого дела. Мне есть дело только до себя!.. Вот живу я, – доверительно сообщил он, – и все время думаю: что ж это я за старик такой, а? 

– Нормальный старик… только грубый очень, – помог Петропавел. 

– Ума я к себе не приложу, – не воспользовался помощью Ой ли-Лукой ли. – Знаю только, что таких, как я, нету больше. 

– Каждый по-своему неповторим, – Петропавел беспардонно улыбнулся. 

– Ну, это ты брось! Таких, например, как ты, – навалом: имя им Легион! А вот я… Никак не пойму, в чем мой секрет! Всю жизнь бьюсь над собой, да бестолку. Иной раз спросишь себя: «Старик! Чего ты хочешь?» – и сам себе ответишь: «Не знаю, старик». 

Петропавлу не понравилось, что Ой ли-Лукой ли на ходу растоптал его индивидуальность, и он не без сарказма поинтересовался: 

– Да что же в Вас такого необычного? 

– В том-то и вопрос! – оживился старик. – Я вот каждого вижу насквозь, в мельчайшей букашке прозреваю ее сущность – и нет для меня никакой загадки в мире, кроме себясамого: тут я – пас! Ну, не удивительно ли, что за всю мою долгую жизнь я ни разу – обрати внимание: ни разу! – не встретил никого, кто был быточнотаким же, как я? Вот уж создала природа – так создала… 

– Давайте о чем-нибудь другом поговорим, – предложил Петропавел. – Про Вас я уже, кажется, все понял. И если попробовать… ну, истолковать… 

– Не смей меня истолковывать! – завизжал, старик. – Понимаешь – и понимай себе, а истолковывать не смей! Понимать, хотя бы отчасти, – дело всех и каждого; истолковывать – дело избранных. Но ятебяне избирал меня истолковывать. Я для этого деласебяизбрал. Есть такой принцип:познай себя.А такого принципа, какпознай меня,– нету. Между тем познать – это и значит истолковать. Так что отойди от меня в сторону… И там заткнись. А я себя без твоей помощи истолкую. 

– Ну и пожалуйста, – сказал Петропавел. – Уж лучше я к Соловью-разбойнику пойду, чем с Вами тут… 

– К Муравью! – перебил Ой ли-Лукой ли. – К Муравью-разбойнику, это существенно. А что касается СолоВия, то СолоВий… СолоВий, а не соловей! – он не тут живет. СолоВий – это птичка такая страшная, у которой веки до земли, – во-о-он там живет, – и он махнул рукой влево, – возле ГИПЕРБОЛОТА ИНЖЕНЕРА ГАРИНА. 

– Возле… чего? – обалдел Петропавел. 

– Возле ГИПЕРБОЛОТА… ну, это такое сверхболото – жуткое, туда всех затягивает! Болото болот, в общем… А названо оно в честь инженера Гарина – я не знаю, кто это, но в его честь. 

– Понятно, – ухмыльнулся Петропавел. 

– Так вот, это я насчет СолоВия, что он не тут живет. А Муравей-разбойник – гроза лесов и полей. Его вообще никто никогда не видел, но все ужасно боятся. 

Тут уж Петропавел не выдержал и расхохотался: 

– Как же это он гроза лесов и полей, когда его никто не видел никогда? 

– Ну как – как… Плод народного суеверия, следствие неразвитости науки… мифологическое сознание и все такое. Познать не можем – и обожествляем, что ты, право, как маленький! Это и Ежу понятно. Эй, Еж! – крикнул он в пространство. – Тебе понятно? 

– Мне все понятно, – отозвался из пространства некто Еж. 

– Вы же каждого видите насквозь, – не оценив заявления Ежа, напомнил старику Петропавел. – Почему бы тогда Вам самому не познать вашего муравья? 

– Насквозь вижу, ты прав. Впрочем, я бы, может быть, его все равно познал… Ан – такого принципа, как познай его, – тоже нету: я же тебе говорил, есть один принцип – познай себя. И потом… он злой как собака. Тут вот кто-то из наших гулял по ЧАЩЕ ВСЕГО – в самые дебри зашел, решил: была не была, и шасть – прямо к логову!.. Ну, понятно: чем дальше влез, тем ближе вылез! Слышит – богатырский пописк… Он возьми да и крикни: «Муравей-разбойник, разрешите я Вас познаю!» Так тот – ни слова в ответ. Молчит и злится – представляешь? 

Петропавел изо всех сил старался сохранить серьезность: 

– Да как он хоть выглядит, этот Муравей-разбойник? 

Ой ли-Лукой ли принял церемонную позу и начал: 

– Народное воображение рисует его могучим и громадным – о трехстах двенадцати головах и восьми шеях, с тремя когтистыми лапами, покрытыми чешуей речных рыб. Его грудь спрятана под панцирем пятисот восьмидесяти семи черепах, левое брюхо обтянуто кожей бронтозавра, а правое… 

– Довольно-довольно, – остановил лавину ужасов Петропавел. – С народным воображением все понятно. А на самом-то деле он какой? 

– Да ты что, муравьев никогда не видел? – удивился Ой ли-Лукой ли и, как показалось Петропавлу, поскучнел. – Ну, черненький, должно быть, невзрачный такой, мелкий… Букашка, одним словом. Но суть не в том, каков он на самом деле, – суть в том, каким мы его себе представляем. – Ой ли-Лукой ли набрал в легкие воздуха, чтобы продолжить повествование, но Петропавлу удалось встрять: 

– Какой же смысл приписывать кому бы то ни было признаки, которыми он не обладает? 

В ответ Ой ли-Лукой ли произнес вот что: 

– Все-таки ты зануда. И ханжа. Можно подумать, сам ты не приписывал никому признаков, которыми тот не обладает! В этом же вся прелесть – видеть нечтоне таким,каково оно на самом деле! 

– Что-то не нахожу тут особенной прелести, – сознался Петропавел. – Во всяком случае, сам я стараюсь этого не делать. 

– Но ведь делаешь? – с надеждой спросил Ой ли-Лукой ли. – Или ты никогда не был влюблен? Каждый ведь в кого-нибудь влюблен. Я даже знаю одного, который влюблен в Спящую Уродину, так вот он… 

– Боже мой, кто это? – Петропавла ужаснула подробность имени. 

– Неважно! – отмахнулся Ой ли-Лукой ли, – он утверждает, что красивей ее нет никого на свете – полный бред! Но, кроме того, он готов поклясться, что она самая чистая и светлая душа в мире. Непонятно, когда он успел это выяснить; на моей памяти – а я старше его лет на … несколько! – Спящая Уродина ни разу не проявляла вообще никаких качеств, ибо все время спала как убитая,где-то далеко отсюда.Теперь подумай о той, в которую ты влюблен!.. 

Петропавел проницательно улыбнулся: 

– Той, в которую я влюблен, я ничего не приписываю. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что внешность у нее не фонтан и ума особенного нет, и вообще… 


Страница 1 из 15: [1]  2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   Вперед 

Авторам Читателям Контакты   
Неориентированная полипропиленовая пленка.