Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Как известно, в английском языке практически нет местоименияты.Англичанин беседует натытолько с богом, да иногда – в высокой поэзии, чаще всего в прошлые века – с возлюбленной. Но когда у переводчиков-формалистов бродяги, воры, дети (например, в «Оливере Твисте») разговаривали «на вы», когда «на вы» почтительно обращались к собаке, кошке, младенцу, по-русски получалось нелепо и фальшиво. 

В старом переводе известного романа Уэллса вспыльчивый Невидимка гневно кричал: «Не уронитекниги,болван!» Но этому переводу добрых полвека. 

А вот, не угодно ли, не столь давно в переводном рассказе один геройпролаялдругому: «Куда лезете!» А в современном детективе полицейский – сущая горилла! – говорит так: «Бросьтепороть чепуху. Не думайте, чтоя настолькоглуп, чтобыслушать вас». 

Уж до того гладко, до того книжно… 

По-английски никак нельзя написать,допустим, he touched the brow with a handили he put a hand in the pocket,а надо: his brow, his hand, his pocket.По-русски совершенно ясно, что человек сует в карман или подносит ко лбусвоюруку, а не чью-либо еще. Чаще всего, если лоб или карман – его собственный, это ясно и так, особо оговаривать незачем. Надо лишь оговорить, если он тронул чей-то чужой лоб, скажем, лоб больного ребенка, либо запустил руку вчужойкарман. 

А вот у неумелых переводчиков или у буквалистов и формалистов то и дело читаешь: он сунулсвоюруку всвойкарман, он провел рукой посвоимволосам… 

Но заметьте, у иных литераторов и не в переводе множество лишних местоимений, мусора вроде: Я позвалего в своюновую квартиру вместе сегоженой, и они пришли вместе сосвоимидетьми. 

Говорят даже так: «Заткнисвоюглотку!» Право, местоимение тут столь же необязательно, как в возгласе «Хотьтыплачь!». Или в сообщении: «К нему вернуласьегопрежняя твердость духа» – чья же еще?! 

Особенно некстати лишние местоимения, союзы, связки в отрывистом взволнованном диалоге. 

 

– …Будешьлиты добр ко мне? 

– Ты будешь добр ко мне? (или: ты не обидишь меня?) 

– Да, я буду добр. 

– Да. Буду (или: нет, не обижу). А еще естественней просто: – Буду или да (или – нет) 

–Яверю тебе.О, яверю. 

– Верю тебе. Верю. 

 

Изумленный отец услыхал, что богач просит руки его дочери. 

«И что же тыемуна это сказала?» А в подлиннике очень коротко, даже отрывисто: «And you said?» – «Что же ты сказала?» (или даже: Ну, а ты?) И дальше: «Andyouwillsay…» 

 

– Каков же будет твой ответ? 

– Что же ты ответишь? 

 

Почти всегда лучшеотсеять вспомогательные глаголы, неизбежные в западных языках.Это тоже – азбука профессии. Вспомогательный глагол с инфинитивом делает фразу тяжелой, громоздкой. Незачем переводить «смогнаконец разгадать», «моготчетливо видеть» – все эти can и could в русском тексте не нужны. (Однако тем же постоянно грешат и не переводчики.) 

«Ямогла бы быть готовойк завтрашнему дню,если б это было нужно». Истово переданы все чужие глагольные формы, но кто же поверит, будто живая женщина так разговаривает? Скажет она, разумеется, проще:Я буду готовахоть завтра,если надо. 

Столь же невозможен, фальшив такой канцелярит и вовнутренней речи, в раздумьях.А ведь внутренний монолог, поток сознания так обычен в современной прозе. В западном оригинале местоименияон, онавсе же остаются, по-русски они не обязательны, и в переводе лучше раздумья и ощущения передавать безлично илиот первого лица.Сколько-нибудь чуткий переводчик всегда поймет, где и как это можно и нужно сделать. А нечуткий загубит самую трагическую страницу. 

Развязка хорошего романа, развязка бурной судьбы. Человек умирает. Смутно, в полубреду воспринимает он окружающее; обрывки ощущений – мучительная боль, жажда – перемежаются обрывками мыслей, воспоминаний… И вот как это выглядит в переводе: 

«Емубольно.Онранен.Очевидно, он жертвакакого-то несчастного случая…Он хочетподнять руку – руки в кандалах…ему хотелось бы попить еще…емубольно. Унегоболит все… очевидно, онемпозаботились, перевязалиегораны. И вдруг одна мысль пронизываетегодремлющий мозг.Емуампутировали ноги.Какое значение имеет это теперь.Егоноги…Ему хотелось бы знать…» 

«Емубольно» и «егоноги» – снова и снова повторяются эти слова на нескольких страницах и вкупе с канцеляризмами начисто разрушают впечатление. А ведь эту смертную муку надо передать по-русски так, чтоб за душу хватало. И правдивей вышло бы, дай переводчик все это изнутри. Хотя бы так: 

Больно. Он ранен. Наверно, случилось какое-то несчастье… Поднять бы руку – руки в кандалах… Попить бы еще. Больно. Болит все: рот, ноги, спина… Видно, о нем позаботились, перевязали раны. Внезапная мысль пронизывает дремлющий мозг. Ему отняли ноги! Теперь уже все равно (или –не все лиравно?). Ноги… Надо бы узнать… 

Другая книга, совсем иная картина, мысли и чувства в ином ключе: бешеная скачка, погоня, человек едва не погиб. У автора дословно: «Как онпотом рассказывал,емупришло на мысль,чтоза кустами не может таиться опасность, иначе лошадь почуяла бы и шарахнулась…» 

В подлиннике фраза не получается такой тягучей хотя бы потому, что английские слова сами по себе –короткие.А по-русски выходит длинно, вяло, и читатель остается равнодушным. 

И правильнее передать эту сценку сиюминутно, в движении, передать мысли и ощущения такими, каковы онисейчас,во время погони:Но нет, там, за кустами, не может таиться опасность. 

Между тем нередко пишут так: (это) «…породило в ней еще большую уверенность в своих силах и умении достичь очень многого, стоит ей лишь пожелать». А надо бы примерно: (это) укрепило ее веру в свои силы – да, конечно, она сумеет достичь многого, стоит только пожелать! 

 

Раздумья другого героя: 

Естественней было бы: 

Он должен немедленно ее увидеть. 

Надо сейчас же ее увидеть. 

Рассказать бы ей историю этого дома!Но этого он не может сделать. 

…Да нельзя! 

…Уж так устроен человек:знает, чтовсе это сплошное мошенничество, и все-такинадеется, что ему повезет. 

…И знаешь… а все-таки надеешься: вдруг повезет! 

 

Еще попытка изобразить внутренний мир героя. Поверите ли вы, что человекдумает и вспоминаеттак: 

(Европа) «…где так много людей голодало и где в то же время некоторые обладали достаточными средствами, чтобы покупать шампанское, икру и женщин в ночных кабаре, где (герой, музыкант) выступал…» 

А вернее передать раздумье примерно так: 

…там столько людейголодает,затокое у кого вдоволь денеги на шампанское, и на икру, и на женщин в ночных кабаре, где он выступал… 

Это тоже прием: передаваямысль, ощущение,по-русски естественней ввестинастоящее время. 

Очень важно это умение показать герояизнутри,передать его раздумья и ощущения убедительно, достоверно. 

 

Переводчик-буквалист пишет, к примеру: 

Живой человек, разумеется, думает иначе: 

…в зале есть и белые, а они-тоне являются моими друзьями 

…а они – не друзья мне 

У меня была мечта, которая теперь уже не может быть осуществлена… Я мечтал, пока не заболел и вынужден был вернуться на родину. 

У меня была мечта, теперь уж ей не сбыться… А потом я заболел, и пришлось вернуться… 

А вот мысли и настроения неграмотной старой негритянки – матери героя:Его мать считала, что ее сыну оказывают большую честь тем, чтопригласили его выступить перед учениками в школе для белых… 

В переводе надо убрать все лишнее – и говорить (думать) за нее и от нее: Мать была польщена: какая честь, сына пригласили выступить в школе для белых! 

Неужели все такие или этосвойственно только мне? 

Неужели со всеми так? Или это я один такой? 

 

После непривычной передряги герой выбился из сил, но еще возбужден и рассуждает буквально так: 

Герой немолод, притом человек кабинетный, но сгоряча он скажет не так вяло. Вот почему в книге напечатано: 

Мнеследовало быраздеться.Я весь мокрый от пота.Теперь надо выпить побольше виски,чтобы не простудиться. 

Не догадался, надо было раздеться. Весь взмок, хоть выжми. Надо выпить побольше виски, а то еще схвачу простуду. 

 

Упрямая старуха решает открыть неподатливую дверь «хотя бы ценою собственной жизни». Лучше и это передать как бы от нее самой, к примеру:жива не буду, а открою,решила она. 

Когда в книге разговаривают дети или люди не очень культурные, когда человек спешит, волнуется, сердится, захвачен любым сильным чувством, особенно фальшиво и неуместно каждое лишнее слово, гладкопись, казенщина, сложные синтаксические построения. От этого надо избавляться во что бы то ни стало. Лишь тогда читатель в каждом случае поверит, чтотакойчеловек, втакойобстановке, втакиеминуты и вправду говорит и думает именно так, а не иначе. 

Веревка – вервие простое 

Известно: наш век – век науки. И как жадно поглощают читатели всех возрастов книги, брошюры, статьи, рассказы о самых разных областях знания! Особенно важно увлечь поэзией познания читателей молодых – уж наверно, они-то, сегодняшние студенты, школьники, и откроют в третьем тысячелетии многое, еще неведомое человечеству. 

Но ведь ясно же, что с таким читателем надо говорить увлекательно, доступно, живо. Это вовсе не унижает науку. Как великолепно, каким образным, доступным по тому времени языком написана не просто статья – диссертация Чернышевского! Скольких юных читателей покорили на всю жизнь, помогли выбрать путь и профессию книги Фарадея, Тимирязева, Ферсмана! И разве искусство такого рассказа совсем утрачено? Прекрасно умели увлечь читателей, к примеру, Д.Данин, иные авторы альманаха «Прометей» или отлично придуманной страницы «Клуб любознательных» в «Комсомольской правде». Как просты, нужны и полезны рассказы о природе В.Пескова, статьи Я.Голованова – всех неперечесть. Жаль только, о науке, даже об искусстве, о поэзии гораздо чаще пишут совсем, совсем по-другому. 

«Анализ полученного синтеза восприятий обнаруживает ряд отдельных ощущений, слившихся в одно сложное впечатление». 

«Сайентификацияматериально-вещного производства в результате вторжения науки как непосредственной производительной силы происходит одновременно с индустриализацией самой науки». 

«О предках обычно говорится, что они – основоположники современного населения соответствующих мест». 

«Основнаяцель выходав космос заключалась ввыяснении возможности передвиженияс помощью реактивного устройства…» 

А ведь куда проще, естественней сказать хотя бы: Человеквышелв космос прежде всего затем, чтобывыяснить, можно ли там передвигаться… 

«Это явилось одним из главных обстоятельств, которые способствовали сохранению местной фауны». А надо бы: главным образом поэтому и сохранилась фауна. 

Еще двести лет назад Хемницер в известной басне высмеял «метафизика», который, вместо того чтобы ухватиться за веревку и вылезти из ямы, философствовал: «Что есть веревка?.. орудие… слишком уж простое» и так надоел отцу глубокомысленными рассуждениями, что тот ушел и оставил «метафизика» сидеть в яме. Отсюда и пошла как насмешка над мнимой ученостью поговорка «веревка – вервие простое». 

Посмеялся и Гоголь над школяром, что для пущей важности ко всякому слову приклеивал латинское окончание (лопата – лопатус!), пока не наступил на другое «орудие простое» и не получил удар по лбу. Тут уж латынь вылетела из головы и слетело с языка не «граблиус», а самое обыкновенное: «проклятые грабли!». 

А нам не изменяет ли подчас это прекрасное чувство юмора? 

«Композиция люстры базируется на лучших традициях отечественного люстростроения» – это ли не лопатус? 

Нечто «имеет тенденцию быть результатом количественного сочетания трех факторов» – чем не вервие простое? 

«Руководство совхоза, а также мастера высоких урожаевблагодаря применению своей творческой инициативыизыскали в местных лесах большие залежи старого навоза» – не правда ли, форма соответствует содержанию? 

До чего же мы любим умные, солидные слова. Звучит так учено, так красиво: 

«Кактрансформировалосьнаше представление об Африке» – а почему бы не сказатьизменилось, преобразилось? 

Или: «По итогамплебисцита шахматных обозревателейКарпов назван лучшим шахматистом года». Заглянем в словарь: плебисцит буквально «решение народа» (лат.), всенародное голосование для решения особо важных, государственных вопросов. Стоит ли поднимать на такие котурны (то бишь ходули) шахматных обозревателей и их мнение по животрепещущему, конечно, но все же несколько менее важному поводу? 

Учитель истории повел ребят в Петропавловскую крепость: пускай своими глазами увидят место казни декабристов, сердцем ощутят, в каких страшных стенах, за какими решетками довелось годы, а то и десятилетия провести многим лучшим людям России, в каком каземате, при скупом свете из крохотного оконца, Чернышевский написал «Что делать?». Но с порога, точно фальшивая нота, резнуло объявление: такие-то и такие-то объекты…музеефицированы!Откуда взялось это слово-урод? Кому и зачем оно нужно? 

И уж когда научный или технический термин необходим и незаменим, тем важней не окружать его другими мудреными, непереведенными словечками. Их надо избегать всегдаи везде, если ту же мысль, то же понятие можно выразить по-русски. 

«Причиной моего отказадать имразрешениена немедленнуюконсультациюс нимбыло то, что этовремя уже заранее былозарезервировано». Если тут уместнаконсультация,тем более не нужно второе иностранно-казенное слово (не забудьте, ни у reserve, ни у consult по-английски ничуть не обязательна строго официальная окраска!). И вполне можно все это сказать куда проще:я отказал им (не позволил, не дал им сразу поговорить), потому чтона это время была уже назначена другая консультация (потому что в этот час на прием к консультанту должны были прийти другие). 

На одной странице журнала ратуют за чистоту языка, а на другой (и не в переводе!) автор, человек ученый,резервируетза собой право вернуться к затронутому вопросу. Почему бы не –оставляет, сохраняет? 

Все это написано (а многое и напечатано, лишь малая доля выловлена редакторами еще в рукописях) в разные годы, разными людьми, в разных изданиях и рассчитано на разного читателя, обычно на читателя массового. Чем бы предостеречь –дети и люди пожилыечасто болеют гриппом, пишут:люди детского и старшего возраста! 

Как часто книги научно-популярные, брошюры, статьи в газетах и журналах пишутся (и переводятся) таким вот мнимо ученым, мнимо современным языком. А это попроступлохойязык, все тот же зловредный канцелярит. Право, даже самый серьезный доклад, самую что ни на есть ученейшую диссертацию вполне можно освобождать от многих мудреных, но вовсе не необходимых словес. Доклад, диссертация, слушатели и читатели от этого только выиграют. Ибо доходчивее станет мысль, выраженная ясно и отчетливо. 

Язык истинной науки становится прекрасным, живым и доступным, когда она говорит не в узком, замкнутом кругу, а обращается и к непосвященным, когда ученый делится мыслями не только со специалистом, собратом, но с возможными своими наследниками и последователями. А усложненность, наукообразие, словесные выкрутасы нередко знак, что неясна самая мысль, что автор и сам чего-то еще не додумал. Или же этим страдают авторы, которые уж вовсе не владеют словом, либо – на беду чаще! – те, кто стремится встать на ходули. Ведь это такое распространенное заблуждение, что ученость и простота – вещи несовместимые, что лопату приличнее именовать «лопатус». 

Уже и в романе или рассказе иной раз «из мозга человекаэкстрагируетсяинформация», а право же, и в ученом труде хватило бы простогоизвлекается.Рециркуляционнуюсистему встречаешь там, где вполне возможна и уместнавосстановительная.И какую-нибудьреинтеграциютоже почти везде (кроме разве сугубо специальных текстов) безболезненно заменитвоссоединение. 

Старый многоопытный врач, профессор-медик, делится в письме своими мыслями и огорчениями. У нас есть хорошие и всем понятные слова, пишет он, но «вы ни в одной статье не увидите, скажем, выражения…восстановление слухаилидыхания.Обязательно будет сказанореабилитация… В русском языке слово „реабилитация“ означаетоправдание, возвращение доброго имении может относиться только к человеку. В английском rehabilitation – и оправдание человека, и восстановление функций». 

Но вот кто-то, малость поднаторевший в английском языке и не слишком занятый чистотою русского, применил звучное слово – и подхватили, и пошло-поехало… А как было бы прекрасно, если бы каждый из нас так же озабочен был судьбой нашего языка, как старый ленинградский врач, так же остерегался вводить в обиход казенщину и мнимую ученость, в том числе и лишнюю латынь. 

Увы, гораздо чаще встречается обратное. В ту же медицину ввели когда-то термининвазия– и вот он уже украшает статью теоретика-лингвиста. Спрашиваешь: зачем она вам понадобилась, инвазия, ведь это простовторжение, нашествие, проникновение?Внятного ответа не получаешь, но заменить слово автор отказывается наотрез, он уверен: если просто и понятно, значит, не научно. 

Старый ученый пишет свои статьи просто, доходчиво. А ретивый редактор (притом ученый муж!) ему указывает: «Мы обнаружили» – это, мол, для частного письма, а в научнойстатье надо писать «нами обнаружено». Ох, не этим сильна наука… 

И до чего же тяжко порой приходится читателю! Попробуйте, допустим, разобраться, что бы это значило: 

«В случаях назначения пенсий на льготных условиях или в льготном размере, работа или другая деятельность, приравниваемая к работе, дающей право на указанные пенсии, учитывается в размере, не превышающем стажа работы, дающего право на пенсию на льготных условиях или в льготных размерах». До смысла не докопаться, какой-то заколдованный круг. А ведь это уже не какой-нибудь сложный специальный текст, это напечатано «в разъяснение» закона, который касается многих, значит, должно быть ясно и понятно каждому! 

Не только популярные и научно-популярные книги, но и газетные и журнальные статьи на самые разные темы – те, что призваны воспитывать ум и душу, будить любовь к прекрасному, понимание прекрасного – подчас написаны таким мертвым наукообразным языком. 

Вот вышел на экраны фильм о человеческих судьбах, о нравственности, о том, что волнует, задевает очень и очень многих. Появилась в газете критическая статья, хлынули письма – отклики на нее, особенно от молодых читателей. И среди них такое: 

«…Не хотим оспаривать мнение критика… не это заставило нас взяться за перо. Дело в том, что статью пришлось читать со словарем. Чем вызвано такое чрезмерное употребление иностранных слов? Что, „чем сложнее, тем умнее“?» 

Под этим письмом семь подписей, авторы его – работники вычислительного центра, надо полагать, люди грамотные. Но и правда, как разобраться без словаря, что такое «урбанизированный город», даже если знаешь, что словоурбанизированныйпроисходит от латинскогогород?Как понять фразу: «Здесь тот же, но еще сбольшей безапелляционностью случай выдатьличные убеждения за некую…закономерность в сфере чувственно-духовных отношений»! Или: «…перевоплощениене тольконе грозит нивелировке,некоему „саморастворению“ личности, ноединственно открывает возможности дляее подлинногосамовозвышения». 

Поди пойми! «Нивелировка» в области духовной – хорошо ли это, отрадно ли? Почему надо желать, чтобы ей ничто не грозило? 

Годы замужества «прошлив печальной конфронтации идеала 17-летней девушки… с реальной прозой» – наверно, с прозой реальности, с прозаической действительностью? И почемуконфронтация,а нестолкновение, противоречиеили, наконец,разрыв междуидеалом и прозой? 

Да, явно перемудрил автор, солидности ради щедро уснастил статью не только иностранными словами, но и сверхсложными построениями. И, видно, сам запутался. Что ни абзац, то дикие, несуразные сочетания, сомнительные согласования, подчас прямая безграмотность: 

«Хотя ее (жизненной ситуации) художественно-философскоеоформлениенеобычно, посколькуставит проблемуутраченного идеала вместе срассуждениями над (!)возможностью обретенияего…» 

Семейное счастье «вырастает из совместныхвзаимопроникаемых (?)радостей и огорчений». 

Женщина выбирает «место и условия длясвидетельствованиясвоеголичного представленияна (!) любовь». 

Фильм «заставляет спуститьсяс высот воображения об (!)идеале на грешную землю». 

Нет, недаром отозвались на эту статью сердитым письмом молодые читатели. 

И до чего же этот невнятный суконный язык заразителен! Даже его противники подчас не в силах устоять. Вот пишет человек горячее, хорошее письмо в газету, приводит примеры чудовищных канцеляризмов, справедливо возмущается: «Разве это похоже на живую речь? Разве не могут ребята играть в какую-то игру, а непринимать в ней участие!Конечно, могут, и могут сказать об этом своими словами. Но им надо помочь». Однако и это справедливое письмо начинается, увы, так: «Хочу указать еще на одинаспект проблемы культуры речи»!!! 

И все-таки отрадно, что появилось такое письмо и что таких тревожных, горьких, то сердитых, то насмешливых писем множество. Чего-чего не встречали мы хотя бы в знаменитой почте бывшего Крохобора, затем Буквоеда! 

Отрадно, что появляются статьи под выразительными заголовками: «Не перевести ли на русский?», «Как Блок Незнакомку разлюбил» и другие в этом роде. 

Литературовед уж так бездушно, так деревянно «излагает» и «разъясняет» прекрасные стихи прекрасного поэта, что хоть в руки их не бери! Спасибо, вступился за обоих – за Блока и за Незнакомку – другой литературовед в упомянутой статье. Нет, не каждый из нас поверит сухарю-теоретику, будто стихи эти любить не за что… ну, а вдруг поверит молодой, податливый читатель? 

Когда язык поэзии перекладывают на канцелярит – это ли не кощунство? 

 

2.Как кошка с собакой 

Мистер с аршином 

Однажды московские студентки спросили молодого африканца из Университета им. Лумумбы, чем занимается его отец. Юноша простодушно ответил: «Он работает королем». 

Король – чем не профессия! 

Этот королевич вправе не разбираться в тонкостях русского языка. Хуже, когда несочетаемые слова сводит вместе отечественный литератор. 

Одаренный переводчик, не новичок, в английский фантастический роман вводит прозвище «Кит Китыч». Не странно ли переносить сюда из прошлого века, из пьес Островского классический российский образ, то, что накрепко связано с лицом купеческого звания и вполне определенного «ндрава»? 

Кое-кто, видимо, пытается таким способом оживить текст, приблизить его к читателю. И подчас совершает бестактность за бестактностью. 

Известный зверолов в книге, написанной от первого лица, у переводчика изъясняется так: «…в конце концовсорок сороковящиков (с пойманным зверьем) были собраны, сколочены… иприведены в готовность к погрузке». 

Среди скучнейшей канцелярской фразы поистине ни к селу ни к городу оборот, который вызывает очень точный и очень русский образ: спокон веку говорилось, что в Москве сорок сороков церквей! 

На той же странице, где один герой «пронесся черезофис», о другом герое сказано, что «его комплекс неполноценности был виденза версту»; о боксерском ударе в другом рассказе сказано: «бэнг! – прямо в челюсть», а немного дальше – «нам не дадутни копейки». Переводчик без нужды тащит в свой текст слова и даже междометия чужеродные (по-русски об ударе говорятхлопилибац,английское bang тут совершенно лишнее) и столь же опрометчиво вставляет в сугубо американский быт невозможные в тех устах и в той обстановке и уж никак не сочетающиеся софисамиибэнгамислова чисто российские. Получается стилистический разнобой и безвкусица. 

Автор этих строк – не единственный, кто считает не слишком уместным вводить в повествование о Западе слова и обороты очень и только русские вродеавосьинебось.Тут нужна большая осторожность и чувство меры. Думается, даже самое хорошее, но чересчур характерное, исконно русское слово, образ, речение не стоит переносить на чуждую им почву. Престранно было бы в небеФранцииоблакам тянуться, словно обозучумаков (это уже и не русизм даже, а украинизм!), – был такой вариант в одной книге, но до печати он не дошел. А вот в старое (1937 г.) издание писем Флобера – великого стилиста! – совсем некстати вставлено было наше областное, просторечноепобалакать! 

Странно у Фолкнера встретить некрасовскоговахлака,уместней уж было быдеревенщина. 

Странноангличанинукого-то мерить на свойаршин.Странно, что некаямисс«будтоаршинпроглотила». Получаетсяразнобой,разностилица. И этим грешим не мы одни. Так же забавно в журнале «Америка» (1974 г.) увидеть в руках героини рассказа, молодой американки…цидулку! 

В отличном переводе прекрасного современного романа вдруг читаешь: «…выза верстучуяли в неммуниципальноговонючку». Право же, это плохо сочетается! Наша российская, полосатая, коломенскаяверстане очень к месту в Америке, да еще рядомс муниципальным,который, в свою очередь, странен рядом с меткимвонючкой.Строки эти – острые, яростные, по сути памфлет, а три разномастных слова впряжены в одну фразу почти как лебедь, рак и щука. 

Об этом спорят. Иные опытные мастера полагают, чтоверсты, аршиныи многое другое в таких оборотах имеет только смысл речения и утратило первоначальную чисто русскую окраску. Так же как утратили образность выражения вроде «переборщить» или «влететь в копеечку». 


Страница 8 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6   7  [8]  9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты