Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Казалось бы, простая истина, но ее приходится повторять вновь и вновь. 

Сводить к бедному, убогому и уродливому «современно-общепонятному» канцеляриту живой, образный язык, живую речь народа, мудрость, задушевность и красоту искусства – преступно. Канцелярит во всех своих проявлениях, а прежде всего обилием чужих, чужеродных слов, отравляет нашу речь. Воистину, по известному старому выражению,мертвый хватает живого! 

Вольно или невольно ограничивать язык рамками «современно-общепонятного», рамкамифактовиситуаций, моментовикомпенсаций– все равно, что ту же Волгу и все живые, прихотливые реки и ручьи нашей земли выровнять по линеечке и заковать в бетон. 

Нет уж, пусть язык, как река, остается полноводным, привольным и чистым! Это – забота каждого живого человека, тем более – забота тех, кто со словом работает. 

Туманы… 

Один из мастеров нашей современной прозы, автор многих известных книг, признанный стилист, пишет так: 

«Стихия музыки,какпредметная значимость,какнекогдаброшенноемилое тело, неодолимо влекла к себе Психею, и она… залетала то под готические своды кирхи,гдепосередине громадного, некрасивого и холодногопространствалютеранскогохрамалежала,как бы распростертаяна полу, широкая, совсем простая и все же невероятно торжественная,какего собственная органная музыка, могильная плита Баха,в течение многих лет заставлявшаяежедневно звучать неподвижный воздух,хранящийголос Лютера,раздававшийсяиногда с трибуны, высокоприлепившейсяк каменному столбу,какмаленькая неуклюжая беседка,сделаннаяруками малоталантливогокаменотеса,слепогопоследователявеликогореформатора…» 

Фраза еще не кончена, но довольно и этого. Всякий видит: сказано туманно. Цепь придаточных предложений, причастных оборотов и родительных падежей не сразу поддается расшифровке. Но вы перечитаете еще раз, на худой конец дважды перечитаете – и все-таки поймете, что с чем связано и к чему клонится. И конечно, тут не просто нечаянность, огрех: автор с умыслом ведет нас длинными, вязкими периодами, затягивающими, как дурной сон. Ведь и вся повесть в какой-то мере – о дурном сне… 

А это, думается, получилось уже неумышленно: 

«Вряд ли (песик) понимал,что унарядной девушки Ренуарасвишневыми губками,вдеревенской соломенной шляпкесмаками или васильками искаким-то странным мохнатым существомвруках,вкотором (он) хотел и никак не мог признать своего брата собачку, но все жевглубине души чувствовал нечто родственное,заставлявшееего еле слышно повизгивать иещешибче кружиться на поводке вокруг всеещепрелестных ножек… хозяйки». 

Вот тут и в самом деле точка. Фраза кончена. А между тем перечитайте ее дважды, трижды – и попробуйте понять, где же тут логическое сказуемое?Чеговсе-таки не понимал песик,чтобылоунарядной девушки? Не перемудрил ли часом уважаемый мастер, не упустил ли чего-то в этом хитроумном, сверхсложном построении? Кстати, не заметил он и другого: пожалуй, уже не девушка, а шляпка оказалась «смаками или васильками ис… мохнатым существом в руках»! А читателю и вовсе трудно не заплутаться в этом тумане… 

Другой столь же сложный период, раскинувшийся ни много ни мало на половину просторной журнальной страницы, кончается так: «…пассажиров по старой памяти везут именно отсюда в автобусе за город, где и пересаживают в уже готовый… экспресс с удобными купе, барами, ресторанами, кафетерием и старыминеграми-проводниками взолотыхочкахи белыхперчатках, ласковых и предупредительных,как добрые няньки из хороших домов». 

Надо полагать, не очки и не перчатки были ласковы и предупредительны. Можно отмахнуться – мол, куда глядел корректор. Но, по совести, где тут доглядеть корректору или редактору, если не доглядел сам автор? Человеку стороннему куда трудней на двадцати шести строках, среди десятков придаточных предложений не запутаться, не потерять начисто нить авторской мысли. 

Так что же, скажут, нельзя писать длинными периодами?! 

Упаси меня боже провозглашать что-либо подобное. Можно, все можно. Можно писать периодами хоть в страницу. Но – так, чтобы читатель могпонятьнаписанное! 

Слово дано человеку для того, чтобы скрывать мысли, сказал мудрец. Однако в литературе слово призвано все же не скрывать, не затемнять, но прояснять мысли и чувства,приобщать к ним читателя. 

Печально, когда литератор не стремится к ясности, считает ее необязательной, даже излишней. Воображает (жестокое заблуждение!), будто простой, короткий, вразумительный оборот ниже его достоинства, и, дабы не уронить себя в глазах читателя, выражается выспренне и мудрено. Нет, «высокий штиль», крайняя усложненность оправданы и хорошитолько тогда,когда они действительно призваны передать правду образа, характера, настроения. Тогда и читатель их поймет и примет. 

Вот, к примеру, переводчики одного из труднейших писателей современности Фолкнера (кстати, переводчики очень разного склада и опыта) совершили подвиг: в «Осквернителе праха», в «Деревушке», в «Особняке» самые головоломные Фолкнеровы периоды по-русски все же построены правильно и до мысли добраться всегда можно. 

Не так-то просто передать стиль и манеру каждого автора. Мопассан несравнимо лаконичней Бальзака, Ренар писал совсем иначе, чем Роллан, а допустим, Брэдбери или Сэлинджера не сравнишь с тем же Фолкнером. Классика и современность, романтизм и реализм, эпопея и короткий рассказ, философское раздумье и сатира – все это требует особой интонации, особых слов, разной окраски. 

Стиль и манера письма у каждого своя. Никто не покушается стричь под одну гребенку Льва Толстого и Чехова, Алексея Толстого и Олешу. У одних – прозрачная, ясная речь, короткая, предельно четкая фраза, у других – длинные плавные (или совсем не плавные!) периоды, усложненное повествование, требующее внимания и вдумчивости. Уж какими могучими глыбами громоздится проза Льва Николаевича! Но, согласитесь, читая толстовскую страницу, всегда понимаешь, с чего он начал, к чему ведет и чем кончит. 

Разговор не о современных зарубежных экспериментаторах, не о тех, кто пишет темно и невнятно из принципа, да еще и знаков препинания не признает. Как правило, люди все же пишут для того, чтоб ихпонимали. 

И однако написанное остается подчас невразумительным. Непонятным аж до головной боли. Один литератор искусством простоты и ясности еще не овладел, другой из принципа не считает нужным стремиться к простоте, а третий о ней и не задумывался. Один строго отбирает и выбирает слова, отбрасывает все лишнее, добивается сжатости и ясности. Другой не боится лишних слов, фраза у него кудрявая, прихотливая или широкая, размашистая… Может показаться, что и речь тогда свободнее, палитра богаче. Но подчас неразборчивость мстит довольно жестоко. 

Попробуйте сразу понять, что бы это значило: 

«…они… принимали этисведенияс рассеянным безразличием,какое мы обычно числим за участниками великих войн, изнуренныхбранными трудами, старающихсятолько не ослабеть духом при выполнениисвоего… долга и уже не надеющихсяни на решающуюоперацию, ни на скорое перемирие». 

Перечитав эти строки раз-другой, вы убедитесь, что изнурены бранными трудами, стараются не ослабеть духом и уже ни на что не надеются…не кто-нибудь, a войны!Наверно, и редактор, и даже корректор, сбитые с толку сложным построением этой многоэтажной и многоспиральной фразы, не заметили, недоглядели… 

Ну, а если бы заметили? Исправили бы согласование? Получилось быбезразличие,какое мы… числим заучастниками… войн,изнуренными бранными трудами, старающимися… и ненадеющимися… 

Не было бы неправильного согласования и прямой бессмыслицы в одном месте, но совпали бы падежи при нескольких причастных оборотах – и образовалась бы другая невнятица и путаница. И это не случайность, асвойство канцелярита:затруднять восприятие, путать мысли, наводить на читателя (помните рассказ Чехова?) сонную одурь. 

И тут, как всегда, смыкаются канцелярит отечественный и буквализм переводческий. Истово, слово за словом переводя иноязычный текст, рабски сохраняя чужой синтаксис, чужие грамматические формы, переводчик невольно впадает в то же самое туманное многословие и не всегда умеет «отредактировать» сам себя. А порою и редактор не помогает отбросить лишнее, напротив – у переводчика сказано свободнее, а иной рачительный редактор «притягивает» его поближе к подлиннику. Отсюда такие противоестественные построения: 

«Ты единственная женщина,какую я когда-либо любил». Выходит совсем нелепо, как будто говорящий любил давно и уже успел разлюбить! А надо бы просто: До тебя я никогда никого не любил! 

Обороты вроде «из всех, когоя когда-либо встречал,ты единственная, ктопокорил мое сердце» – классическая калька. Это очень обычное канцелярски-переводное построение въедается уже не только в перевод. А не лучше ли хотя бы: Многих женщин я встречал на своем веку, ноты одна, ты единственная,нотолько тыпокорила… 

 

Из всех живущих в Англииэтот самый богатый человек в тот день был самым несчастным 

Самый богатый человек в Англии, он был в тот день и самым несчастным 

Я был первым, кто это обнаружил 

Я первый это открыл 

 

Чужой синтаксис выпирает, точно каркас плохого зонтика, так и хочется перевести все это обратно на язык подлинника! 

«И здесь перед нею был (сын),хорошознавшийо всех ее хитрых уловках и о лживости ее,и здесь она сама сглупым и фальшивым лицом» – так переданы в одном старом переводе горькие материнские раздумья. А верней примерно так:И вотему стали известны все ее хитрости и обманы, и оначувствует себятакой фальшивой и глупой… 

Если упомянут человек, «решительнонастроенный не упустить такое зрелище», не лучше ли: онни за что не упустит… 

«Поймать зверя было одной из главных причин, почему мы отправились туда». А можно хотя бы: отправились… прежде всего затем, чтобы поймать… 

«Взять его с собойне повредит». А грамотнее:не вредно! 

«Онимогут отказаться принятьмой подарок». Нормальный человек скажет:пожалуй, не примут,либо –может быть, откажутсяот подарка. 

Такое выводит бесталанный или нерадивый переводчик, бездумно копируя строй чужого языка. Но так пишут и наши журналисты, публицисты, прозаики, такое построение встречается все чаще – и ни ясности, ни выразительности написанному не прибавляет. 

«…Мыявляемся теми, ктобольше всего видел льющейся крови», – читаем в переводе 30-х годов. Сложное построение с придаточным предложением. Откуда? Зачем? Да попросту без всякой нужды переведен вспомогательный глагол: по-французски без avoir или ?tre нельзя, а по-русски получается канцелярит. 

В сверхсовременном тексте: «Дажебудучинетрезв» (а почему бы неподвыпив? );«будучисовершенно трезвым, он казался хмельнее, чемсидяв баре за стаканом вина». 

Никчемные чужие глагольные формы лишены содержания и только утяжеляют фразу. 

Но ведь этим «является» и «будучи» и не в переводах счету нет! 

«Эта сказкаостается любимойдетьми и с наслаждениемчитается ими». Помилуйте, да почему не сказать хотя бы: «Эту сказку исейчас любятдети и с наслаждениемее читают»! Ведь и яснее, и убедительней, и, как говорится, динамичнее! Но нет, тот, кто произнес по радио эти слова (сам писатель, да еще обращался он к детям!), предпочелпассивный оборот.А пассивные обороты – верный и непременный признак канцелярита. 

Давно известна истина: нельзя переводить иноязычную фразу слово за словом. Прежде всего надо перестроить ее по законамсвоегоязыка. В немецкой, французской, английской фразе порядок слов почти всегда определен строгими рамками и правилами, которые ломать нельзя. Русские подлежащие и сказуемые, определения и дополнения куда подвижнее. 

Но подвижностью этой не надо злоупотреблять (даже и не в переводе!), иначе получится бессмыслица вроде рассказов «Про пожары для детей»: кто и зачем, любопытно знать, устраиваетдля детейпожары?! 

Очевидно, назвать надо было по-другому, хотя бы «Детям – про пожары». 

И всякий раз переводчику очень важно определить для себястепень свободы,какая допустима в обращении с подлинником. 

Перестраивая фразу по-русски, всегда можно найти равноценную замену любому (значимому, а не вспомогательному!) слову, образу, выражению подлинника. Но вовсе незачем непременно «сдавать слова по счету». Порою для верной интонации, даже для ритма вместо одного слова понадобятся два, иначе фраза окажется оборванной, незавершенной. А иногда вместо трех слов довольно одного. Но это, как правило, свободав рамках фразы.Как говорится, от точки до точки. Очень редко можно позволить себе разорвать фразу автора или, напротив, слить две воедино. У каждого автора – пусть он не гений, не классик, а самый заурядный рассказчик – своя интонация и свой замысел, своя логика. Нарушать их переводчик не вправе. Но строй прозы должен быть ясен, ясной, естественной должна быть каждая строка. Порядок слов в каждой фразе должен быть непринужденным, чисто русским, пусть она звучит по-русски. Только по-русски – и в переводе тоже, непременно! В переводе – так же, как и в прозе отечественной! 

Не своим голосом 

Помните, у Некрасова в Ледовитом океане лодка утлая плывет и молодой пригожей Тане Ванька песенки поет? 

Хорошо поет, собака,Убедительно поет… 

 

Да, объясняться в любви не только стихами, но и прозой надоубедительно,иначе Таня Ваньке не поверит. 

А меж тем в сотнях рассказов, романов, очерков, переводных и отечественных, разные люди по разным поводам разговаривают так, что кажется, вот-вот сотни тысяч читателей отзовутся знаменитым громовым «Не верю!» Константина Сергеевича Станиславского… 

Все язвы и уродства канцелярита, о которых уже говорилось, вдвойне безобразны и нетерпимы вживой речигероев. 

Кто поверит герою старого романа, если он объясняется так: «Я убедился,что ваша прекрасная внешность соответствует вашим душевным качествам». 

Звучит совсем как пародия! А надо хотя бы: убедился, чтодуша ваша так же прекрасна, как и лицо. 

И девушка на это отвечает: «Я ценюоказываемую мне честь». 

А что бы ей ответить: Вы оказываете мне большую честь, либо: Это для меня большая честь, либо уж: Я очень польщена… 

Мы настолько отравлены канцеляритом, что порою начисто теряем чувство юмора. И уже не в романе, а в жизни, в самой обыденной обстановке человек вполне скромный всерьез говорит другому: «Я выражаю вам благодарность». 

Он не чувствует, что это не только вычурней, напыщенней, чем хотя быя вам очень благодарен,но и попросту нескромно:выражаютиливыносятблагодарность в случаях торжественных, официальных, в приказе. В обычных же условиях мыблагодаримдруг друга – проще да и теплее. А уж если выражаться почтительно и немного старомодно, можно благодарность (и даже нижайшую!) невынести,апринести. 

«Тогда янанесу ему визит», «Ядоложуему о нашем разговоре» – читатель подумает, что беседуют дипломаты. И ошибется: разговариваютониона.«Ядолжнатебе кое-чтодоложить» – это из самого что ни на есть личного разговора. А вот, не угодно ли, о свиданиях влюбленной пары:графиксвиданий! Тут казенное словечко еще и неверно: никто не составлял заранееграфикасвиданий и никто не вычерчивал кривую прошлых, уже состоявшихся встреч. 

А ведь и в жизни, и в хорошей книгеречьдолжна бытьубедительной, правдивой, достоверной. 

Литераторы подчас забывают, чтоу разговорной речи свои законы.Многие слова, обороты, построения, которые в авторском повествовании возможны, порой (не очень часто!) нужны, порой (с грехом пополам!) простительны, совершенно невозможны, противоестественны в речи живых людей. 

Но вот разговор: 

– О вашей идее… никто из них ничего еще не знает. И давайте сообщим им еене сразу… 

– А как бы подведем их самих кмысли о желательности ее осуществленияу нас… –горячо подхватывает (собеседник). 

Попробуйте горячо (а значит, быстро) произнести такую фразу! 

Роман конца прошлого века, тот самый, где влюбленный говорил девушке о ее «душевных качествах». В час банкротства человек взволнован, потрясен, но при этом изъясняется так: 

– Мы не можем допустить, чтобывы пошли на это,не будучи осведомлены (об истинном положении дел), – как ты считаешь, брат? 

Естественней примерно: Ведь это такой опрометчивый шаг, мы обязаны вас предупредить – правда, брат? 

Еще из объяснений в любви: «Вы уже немного знаете, что я человек состоятельный, но мне бы хотелось,чтобы это не влияло на ваше отношение ко мне». 

Это говорит не сухарь или денежный мешок, нет – ученый чудак, человек достойный, притом одинокий и несчастливый. И верней хотя бы: Пожалуйста,сейчас не думайте об этом (забудьте),либо: Я хотел бы, чтобы сейчас вы об этом не думали. 

 

Объяснение продолжается: 

А можно бы: 

– Скажите, могли бы вы быть счастливы,имея мужем вот такого человека, какя? 

– Вы уже немного знаете, что я за человек, – могли бы вы быть счастливы с таким мужем? 

 

Девица отказывает жениху, потому что ей сделал предложение другой, богатый. Но об этой причине она лицемерно умалчивает: 

 

Со времени разорения моего бедного отца я не могу допустить мысли,что из-за меня ты жертвуешь своей карьерой. (Помимо канцелярита здесь еще и двусмысленность!) 

С тех пор, как мой несчастный отец разорился, мне нестерпимо думать, что из-за меня ты жертвуешь своей карьерой. 

Тщательновзвесиввсеобстоятельства,я решила освободить тебя от твоихобязательств. 

Я все (тщательно, хорошо) обдумала и решила освободить тебя от твоего слова (или, как говорили в старину, вернуть тебе твое слово). 

 

Кто поверит, будто живые люди тревогу, волнение, радость, ревность, злость выражают так: 

Не естественней ли, не достовернее ли сказать хотя бы так: 

– Я кое-что знаю о причинах внимания, которым он окружает вас. 

– Я знаю (догадываюсь), почему он к вам так внимателен. 

 

Девица почти в истерике выгоняет из дому того, кто, сам не подозревая, помешал ее помолвке с другим: 

 

– Это твое последнее слово? – спрашивает он. – Последнееслово, которое ты от меня слышишь. 

– Да, последнее, больше ты от меня ничего не услышишь (или уж: Да, последнее, между нами все кончено!). 

 

Недобрый старик, да еще хмельной, огрызнулся в таких выражениях: 

А надо бы: 

– Я не позволю,чтобыменяпостоянно отодвигалина задний план. 

– Нечего меня (вечно) оттирать… 

 

Такая речь трижды нелепа и неправдоподобна в книгах очень современных, в устах героев нынешних (а подчас и послезавтрашних – в фантастике!). 

Не странно ли, что бойкий журналист в разгар стремительно несущихся событий говорит обстоятельными, гладкими, зализанными фразами из учебника: «Вы не возражаетепротив того, чтобы я включилмагнитофон?» 

А естественней (да еще при таком характере и профессии, в такой обстановке!) просто: Явключумагнитофон –не возражаете? 

Из другой книги. Муж разговаривает с женой: «Так случилось, что необходимость в приобретении… запонок совпала с достаточным для их покупки количеством денег в моем кармане». А нужно: Мне понадобились приличные запонки, и я как раз был при деньгах. 

И чуть дальше: «Мы договорились… что не позволим себе опуститься и стать неряхами,как это происходит с некоторыми семейными парами, занимающимисяразведкой планет… Ты, наверно, помнишь ту ужасную пару… мужа и жену,пригласивших наспообедать…» 

Рассказ-то, конечно, фантастический, где же еще супружеская чета может заниматься «разведкой планет». Но вряд ли даже в самых фантастических условиях, в самом дурном сне люди разговаривают эдаким языком! 

Из семейной ссоры в современном детективе: «По крайней мере я могу поведать миру, что ты на самом деле собой представляешь и как ты обращаешься со мной». 

У автораIcanlettheworld know,тон летописца или пророка ни к чему, жена сгоряча крикнет примерно:Всем расскажу (все узнают),какой тына самом деле и как со мной обращаешься! 

Врач – больному: «Покажите мне,как глубоко вы можете вздохнуть». 

Буквально – и совершенно неправдоподобно. Тот, кто вывел это на бумаге, наверняка не раз слышал и сам: «А ну-ка,вздохните поглубже…» 

В сердцах, в жарком споре люди говорят так: 

– …с тобой я никогда не был полицейским, – сказал он напыщеннои возмущенно (хоть бы – со злостью!). 

– Да ты вообщени разу в жизни не был ничем другим.И не можешь быть.Фараон уже никогда человеком не будет. 

Право,этойженщине, втакомразговоре естественней было бы выражаться иначе. К примеру: Даты всю жизнь такой!И не переменишься, куда тебе!Фараон – он фараон и есть! 

Легкая, насмешливая полупритча-полусказка. Но в первом варианте перевода фантастические персонажи разговаривали так, как показано в левой колонке, хотя лучше бы – как показано справа: 

 

– Ты совсем не изменилсяс тех пор, какявидела тебя (столько-то) лет тому назад. 

– …За те годы, что мы не виделись (за столько-то лет, что…), либо: – Мы столько лет не виделись, а ты ничуть не изменился. 

– Будут мужчиныспорить за правотанцевать со мной первыми? 

– И мужчины будут наперебой меня приглашать? 

– Онибудут (!!!) 

– Да, еще бы! (или даже – все как один! Ибо тут важна не буква, а окраска, тон) 

– А в городе все увидят меня красивой? Это не просто воображение или твое притворство? 

– …увидят, что я красивая? Может быть, ты меня обманываешь? 

 

Поневоле вспомнишь, как бойко и бездарно переводила хорошенькая mademoiselle в «Дорогих уроках» Чехова… 

Или: «Да,черт подери, компания была невеселая, клянусь,нет!» Нет, не верится! Ни во сне, ни в бреду, ни в пьяном виде живой человек так не скажет. Так может написать только обделенный слухом и чутьем переводчик-формалист. Суть и настроение, а не форму этого сердитого возгласа наверняка лучше передаст что-нибудь вроде: Да, невеселая была компания, черт подери, можете мне поверить. Или тоном выше: Вот провалиться мне, компания была не из веселых! 

Плохо, если герой книги изъясняется неестественным, «не разговорным» языком. Ну, а если он вдруг заговорит «не своим голосом»? Беда, если автор не слышит неуместнойразвязности, никчемной выспренности, фальшивых интонаций. 

Трудно поверить, что врач способен заявить тяжело больному, да притом давнему своему другу: «И вот,глядя на вас сейчас и принимая во внимание состояние вашего здоровья вообще, я полагаю,что выпрооколачиваетесьс нами еще несколько месяцев, а то и лет». 

Спешу успокоить читателя: до печати дело не дошло. Переводчик пытался передать to be around нестандартным оборотом, но где же, как говорится, был слух его души? Получилась смесь кальки и развязности, по меньшей мере странная втакомразговоре. Мужественному человеку, другу врач может сказать правду, но не теми словами! Естественней и тактичней: думаю,вы протянете, продержитесьеще несколько месяцев. 

Интонация говорящего зависит от его нрава, от всей обстановки и настроения. Тут в переводе никак нельзя рабски следовать форме, синтаксису подлинника. Энергичный, напористый, грубоватый человек скажет скорее 

 

не так: 

а иначе: 

– Здесь нужно все уничтожить. 

– Мы тут не оставим камня на камне. 

– Вы нам вовсе не нужны! 

– Обойдемся без вас! 

– Выхода нет,так какдело нашене терпит промедления (а получается длинно, долго и медленно!) 

– Выхода нет, дело наше спешное! 

 

И если человек спешит, станет ли он выговаривать нескончаемое: «Идунезамедлительно»? 

Совсем иначе звучит каждое слово у литератора, наделенного подлинным слухом, душевным чутьем. 

Лирическая повесть. Две старушки совершили легкомысленный не по годам поступок – купили машину, не очень умея ею управлять, покатили по улице и чуть не задавили человека. 

– Как ты думаешь, он умер? 

– Мистер К.? 

После недолгого молчания следует короткий ответ: «Да». И если так сделать в переводе, смысл ответа окажется: «Да, умер». Поэтому переводчик отходит от буквы подлинника, и ответ звучит иначе: «Кто же еще…» 

Все окончилось благополучно. Старые проказницы больше не будут кататься по городу, но им разрешено оставить машину у себя. И поначалу переводчик написал: «И на том спасибо». Но спохватился: уж очень лихо получается для этих старушек, для их настроения, ведь они еще не оправились от испуга. И переводчик находит психологически и стилистически верный тон: «Все-таки утешение…» 

Речь старика. В подлиннике дословно: «Я знаю, у вас самые похвальные намерения. Нотак как я нахожусь уже ввесьма почтенном возрасте,тос моими желаниямивсе-таки следует считаться в первую очередь…» 

В переводе: «…но я все-таки ужедостигвесьма почтенного возраста. И с моими желаниямине грехсчитаться…» 

Переводчик не следует покорно и слепо за подлинником, отбрасывает все лишнее, перестраивает фразу по-русски, и она становится ясной, непосредственной, ей веришь. Ибо служебные, подсобные слова и словечки в живой речи нередко оказываются помехой. Фраза спотыкается, точно у иностранца – новичка в русском языке. 

«Как ямогу быть уверен, что вы не придумаете все, что хотите?» Нормальный человек, даже и полицейский комиссар, скажет хотя бы:Откуда мне знать, что вы не выдумываете? (А допрашивая человека попроще, он и сказал бы, пожалуй, просто: Почем я знаю, может, вы все врете.) 


Страница 7 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6  [7]  8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты