Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Куда же идет язык? 

 

Бывает, что литератор, переводчик сыплет иностранными словами по недомыслию, по неопытности – такому можно что-то растолковать и чему-то его научить. Гораздо опасней, когда ими сыплют по убеждению, из принципа, теоретически обоснованно. Намеренно, упорно переносят в русскую книгу, в русскую речь непереведенные слова из чужих языков в уверенности, что слова эти будто бы и непереводимы – и переводить их вообще не нужно! 

Порочность этого буквалистского принципа прекрасно показал в своей книге «Высокое искусство» К.И.Чуковский, писал об этом теоретик и мастер переводческого искусства И.А.Кашкин (он учил этому искусству других, именно вокруг него возникла в 30-х годах блестящая плеяда истинных художников перевода); были и еще серьезные, убедительные работы. 

Сейчас «война» между двумя школами перевода – уже история. Однако горькие плоды ее оказались, увы, долговечными. Несколько десятилетий Диккенс, например, был доступен нашим читателям только в буквалистском переводе. В таком виде иные лучшие, значительнейшие его романы вошли и в 30-томное собрание сочинений, изданное огромным тиражом. И кто знает, когда теперь будут заново переведены «Оливер Твист», «Домби и сын», «Дэвид Копперфилд», «Записки Пиквикского клуба»… 

А между тем как верно и талантливо, умно и проникновенно, с каким блеском воссозданы на русском языке нашими лучшими мастерами другие его романы! Рядом с ними злополучные переводы буквалистов выглядят плачевно: чуть не по полстраницы занято не текстом самого Диккенса, а сносками и примечаниями к «принципиально» оставленным без перевода словам, объяснениями того, что же должны означатьгиг,бидл,атторней,солиситори прочее. Родителям, библиотекарям, учителям нелегко приохотить ребят к чтению Диккенса, многие отчаивались в своих попытках: ребята не в силах пробиться к сюжету сквозь колючие заросли непонятных слов и набранных бисером примечаний. Где уж там взволноваться мыслями и чувствами героев, изъясняющихся этим чудовищным языком, где уж там почувствовать сострадание, уловить прославленный юмор Диккенса… «Кто это выдумал, что он хороший писатель? Почему ты говоришь, что про Домби (или Оливера, или Копперфилда) интересно? Ничего не интересно, а очень даже скучно. И про Пиквика ни капельки не смешно!» – такое приходилось и еще придется слышать не только автору этих строк. 

А жаль.* * * 

Далеко не всякое иностранное слово, которое пытались вводить даже такие исполины, как Пушкин, Герцен, Толстой, прижилось и укоренилось в русском языке. Многое, что вначале привлекало новизной или казалось острым, ироничным, с годами стерлось, обесцветилось, а то и совсем отмерло. Тем более не прижились все этисолиситоры,бидлыигиги– они не обогащают язык, ничего не прибавляют ккаретам,коляскам,двуколкамили, скажем, кстряпчим,повереннымисудейским крючкам,при помощи которых переводчики творческие, не буквалисты и не формалисты, прекрасно передают все, что (и как) хотел сказать Диккенс. 

Казалось бы, и теоретически, и практически все ясно, многократно показано и доказано. Превосходная русская проза тех, кто воссоздал на русском языке того же Диккенса, Стендаля, Рабле, десятки лучших произведений классической и современной литературы, – все это может многому научить не только переводчиков. 

А если люди учиться не желают? Если, воображая себя сверхсовременными открывателями и архиноваторами, они упорно твердят зады? 

К примеру читаешь: «Появился столик на колесах, а за нимбой– человек лет шестидесяти». А мы ведь уже научилисьбоязаменять, смотря по эпохе и обстоятельствам,слугой,лакеем,официантом.Последние два тоже иностранного происхождения, но давно укоренились, и нет нужды в наше время заимствовать для того же понятия еще и английское слово. 

Мало кто помнит, что, допустим,слесарьиконтора– слова немецкие, они давным-давно обрусели, так же, как иминуты,секунды,лампыи многое множество всякого другого. 

Но вот выходит из печати сборник рассказов, и – жив курилка! – мелькают никому не нужныебейлифыиланчи. 

Редкость, единичный промах, «нетипичный случай»? Ничего подобного, такими переводами и сейчас хоть пруд пруди. Опять кто-тосубсидируетженщину, а несодержит,кто-то разгуливает «в шляпе – американскойфедоре (!)с лентой» и т. п. Возрождается высмеянный десятки лет назадатторнейс подстрочным примечанием, и не только автор, сам герой говорит: «Он был когда-тогенеральным атторнееми сновасможет им стать» – классический образец дурной кальки, давно отвергнутого формализма и буквализма. 

Непостижимо, зачем надо, как говорили в старину,гальванизироватьэтот труп? 

Жил в прошлом веке известный пушкиновед, замечательный знаток русского слова П.И.Бартенев. Его внучка вспоминает: «Весьма ревностно дедушка относился к русской речи».ОригинальностиБартенев не без оснований предпочиталсамобытность,орфографии–правописание.Его нелюбовь к иностранным словам доходила порой «до чудачества». Однажды «к деду разлетелся брандмейстер и,желая блеснуть образованием (курсив мой. –Н.Г.),лихо начал: „Я явился…констатировать факт пожарапо соседству с вашим владением ио мерах ликвидации оного“. Дед рассвирепел: „Что, что? Какие мерзости вы пришли мне тут рассказывать?“». 

Не такое уж, в сущности, чудачество.* * * 

Пожалуй, точно так же этот страстный ревнитель чистоты языка встретил бы и нынешнего переводчика, у которого люди и машины названы «единственными подвижнымикомпонентами пейзажа». И заметьте, еще сто с лишним лет назад как раз полуневежда, собрат чеховского телеграфиста щеголял теми самыми иностранными словами, которые у нас кое-кто считает непременной приметой современности! 

Разумеется, не все иностранные слова надо начисто отвергать и не везде их избегать – это было бы архиглупо. Как известно, нет слов плохихвообще,неприемлемыхвообще:каждое слово хорошо на своем месте, впору и кстати. 

Но пусть каждое слово (в том числе и иностранное) будет именно и только на месте: там, где оно – единственно верное, самое выразительное и незаменимое! А в девяти случаях из десяти – приходится это повторять снова и снова – иностранное слово можно, нужно и вовсе не трудно заменить русским. 

Забыты хорошие, образные обороты: человекзамкнутыйили, напротив,открытый.На каждом шагу встречаешь:контактный,неконтактный– и за этим ощущается уже не живой человек, а что-то вроде электрического утюга. 

Давным-давно некий семилетний поэт, сочиняя стишок, донимал родителей вопросом: как лучше –ароплан илиэроплан? Малолетнему стихотворцу было простительно:аэроплан никак, хоть тресни, не лез в строчку, разрушал размер, асамолетв ту пору относился еще только к сказочному ковру… 

Еще раньше не кто-нибудь, а Блок вводил в стихи «кружащийсяаэроплан», но он же пытался и найти замену, стихотворение «Авиатор» он начал строкой: «Летун отпущен на свободу». Многие годы спустялетуносмыслился совсем иначе, но как хорошо, как полно заменилиаэропланиавиатора самолетилетчик.А чем плохвертолетвместогеликоптера? 

Рецептов тут, конечно, нет. Ведь прочно вошло в наш обиход, даже в детские стишки и песенки, взятое у англичан и французов короткое и звонкоеметрои не привиласьподземка,которую еще в «Городе Желтого Дьявола» ввел Горький, опираясь на американскоеsubway.Рецептов нет, но возможности русского языка необъятны, и засорять его ни к чему. 

Есть еще и такое «теоретическое оправдание» у любителей заемных слов: это, мол, нужно для «экзотики», для «местного колорита». 

В 20–30-х годах в переводной литературе такой приметой «местного колорита» были всевозможныехэлло,о’кей,олрайт.Тогда они были в новинку, и на сцене Камерного театра в знаменитом «Негре» это «хэлло» помогало Алисе Коонен и ее партнерам перенести зрителя в новую для него, непривычную обстановку. Очень долго переводчики, даже лучшие, оставляли такие слова в неприкосновенности. Но сейчас уже установлена простая истина, одна из основ перевода: своеобразие иноземного быта надо живописать не формалистически оставленными без перевода словечками, аверно воссоздавая средствами русского языкату особенную обстановку, быт и нравы, что показаны в переводимой книге языком подлинника. 

Как некстати бываетхоллв скромном доме, где-нибудь в глуши или, допустим, в позапрошлом веке, где естественнапередняяилиприхожая!И как необязательны, чужеродны в книге, напечатанной по-русски, всякиеленчииуик-энды,усиленно насаждаемые у нас любителями ложной экзотики. 

В австралийской и новозеландской литературе нередко встречается словоswag.Это соответствует русскойскатке,только вместо шинелискатанои надевается через плечо одеяло, а в него закатаны, завернуты еще кое-какие нехитрые пожитки. Просто и понятно, сразу рождается зрительный образ: вот с такой скаткой через плечо, как по старой Руси с котомкой за плечами, бродят по стране в поисках работы сезонники-стригали и всякий иной не оседлый люд. Swagman, то есть человек со «свэгом», – это чаще всего именносезонник,а подчас и прямойбродяга,перекати-поле. 

Так или вроде этого и надо переводить. Однако формалисты упорно, наперекор всем доводам и уговорам вставляют «свэги» и «свэгменов» в русский текст, загромождают книгу сносками и примечаниями. 

Окончание «мен» в составных словах, как правило, вообще не нужно, ведь английскоеman– эточеловек,и куда лучше сказатьполицейский,чемполисмен.Но одни об этом просто не задумываются, а другие полагают, будто так «колоритнее», забывая, что переводная книга должна все же стать явлениемрусскойлитературы, должна читаться так, как будто онанаписана по-русски,а не на каком-то особом гибридном языке. 

Вспоминается: в начале века Игорь Северянин (а он ведь славился словесными изысками и нововведениями) вложил в уста влюбленной женщины такое: 

Нельзя ли по морю,шоффэр?А на звезду? 

Так и писалось тогда на французский манер это новое, редкостное слово. Минули десятилетия,шофердавно потерял всякий привкус изысканности, понемногу его заменяетводитель– простое и ясное слово чисто русского строя. 

И стоило послушать, как в наши дниводительтакси, просидевший сорок лет за баранкой, брезгливо рассказывал: «Теперь всякий мальчишка – хоть не безусый, а бородатый да гривастый, мода такая – не обратится к тебе по-людски, а всешефдашеф.И откуда они только набираются…» 

В самом деле, откуда? Из кино? Из книг? Понаслышке от приятелей, побывавших за границей, от туристов? 

Мальчишке, может, и невдомек, что не все стоит перенимать и не всем щеголять. Но в сотый раз спросим себя: кто же должен прививать ему вкус, чувство меры, бережное отношение к родному языку? А заодно – и уважительное отношение к человеку, с которым разговариваешь? 

И кто будет прививать работнику слова, говорящему и пишущему, уважение к языку, на котором мы все говорим с колыбели, на котором обращаемся к читателю? Кто, если не мы сами – литераторы, редакторы, учителя? 

Когда-то Ильф и Петров живо изобразили одноэтажную Америку и своего проводника по ней, егокари неизменный возглас «Шурли!». Но в наши дни поездки за рубеж не редкость. Икаждыйпишущий спешит украсить статью, очерк, путевые заметки, роман новыми штрихами «местного колорита». На русской странице уже чуть не половина слов – чужие. Начинает рябить в глазах. 

Зачем в придачу к США, Америке, Соединенным Штатам (подчеркиваю – не в устах «модернового» стиляги, просто в заметках хорошего писателя) непереведенноеЮнайтед Стейтс? 

В семье двое детей –бой энд гёрл.Почему не сын и дочь, мальчик и девочка? Для «колорита» хватило бы уже известных кока-колы, джина, виски – так нет же: люди ужинают жаренымичикенз,покупают «бутылочки сджинжер эль», потягиваюторанджус.Писавшийся у нас когда-то на французский манероранжаддавным-давно уступил местоапельсиновому соку– зачем же теперь его переводить на английский? 

Зачем читателю спотыкаться оджинжер эль,да еще почему-то несклоняемый? 

Конец 1971 года. В Нью-Йорке – митинг сторонников мира. По словам журналиста, оратор призывает: «Все, кто требует… немедленного прекращения войны, кричите „Ай“!». 

– Ай! – мощно ответил зал. 

– Ну, а те, кто хочет победы во Вьетнаме, кричите «Ней»! – Гробовое молчание». 

Что это значит? По смыслу читатель угадает: да и нет. Но сперва его наверняка смутит это «ай». Оно не похоже даже на знакомое многим «йес». А у насай– вскрик боли, испуга. 

В газетном очерке четырежды введенасабурбия– спрашивается, чем автору очерка не угодилпригород?Тут же четыреждыбасингс пояснением в скобках: «от слова bus – автобус». Без счета –десегрегированнаяшкола и еще многое. Даже не поймешь, на каком языке это написано! Все это можно передать по-русски: совместная школа, совместное обучение белых и черных, школьные автобусы и «битва» за них. 

А уж ссабурбияминадо воевать без пощады, не то скоро нам придется читать по-русски с помощью английского словаря! 

Обязан ли каждый читатель знать, что такоетенцент,тьютор,инициация,блэк-аут?Кстати, их нет в обычных словаряхрусскогоязыка: ни в многотомном академическом, ни даже в словаре новых слов. И все же в одном переводе почтенный профессор вспоминает юность, однокашников – и…тьютора (почему бы не по-русски –наставника,учителя? ).У другого переводчика в хорошем романе – «инициацияперед путешествием», а человек просто готовится к путешествию,ждетего,предвкушает. 

«У меня наступил блэк-аут»! И это даже не с английского, это Ст.Лем! Ablak-outздесь значит – япотерял сознание,у меняпотемнело (помутилось) в глазах. 

Зачем писать, не переводя: «честныйсерв» (по смыслураб,слуга,в других случаях –приспешник,прихлебатель,а то иподхалим)? 

Зачем в повести (не в учебнике географии!) раз десять –эстуарий,отчего не устье реки? 

Зачем нужентрен жизнивместообраз?Может быть, это ирония? Ну, аотленчевались?Тут уже иронии нет и в помине, так почему бы непозавтракали,пообедали,перекусили? 

Зачем загадывать читателю загадки? Вот некто «присел на корточках уфондю,в которой что-то шипит». Что за штука этот урод «фондю» и с чем его едят? Во французско-русском словаре такого не нашлось, в «Ларуссе» это – изысканное, хотя и скороспелое блюдо из сыра со специями. Но не обязательно же нам разбираться во всех тонкостях кухни всех стран. И не лазить же по словарям не одного – нескольких языков, если у того же автора на другой странице едят «суп истейк»! И зачем кокетничатьстейком,если у нас уже давно «прижился» бифштекс? 

Многим, особенно в портовых городах, уже знакомо словечко «бич» – оставшийся на берегу моряк (чаще – ленивый, негодный, спившийся). Но обязан ли читатель или зритель телевидения знать, что такоебич-бой (видимо, служитель на пляже)? 

Не странный ли адрес – «Лавандовыйсуип»? Похоже на суп. А не лучше ли перевести – Лавандоваяаллея? 

В уважаемой газете, которая часто выступает в защиту языка, на тех же страницах появляется: «Ни одна „суперстар“ экрана не в состоянии больше собрать такую аудиторию, как «шоустар»…»Есть же у нас словозвезда,есть даже фестиваль «Московские звезды»! На тех же страницах бьет в глаза крупно набранный заголовок: «Последняясуперстар» (уже без кавычек) с подзаголовком «в объективахмассмедия…». Что это, автор хотел пококетничать тем, как по-свойски он себя чувствует в стихии наимоднейших зарубежных словечек? Но не каждый читатель обучался английскому,может, он, бедняга, учил немецкий или французский… 

Американизмы вторгаются сейчас чуть ли не во все языки мира, особенно в западноевропейские. Вместе с модными новинками, рекламой, фильмами, джазомимпортируетсяи модный жаргон. Как сообщали газеты, французское правительство, например, приняло закон о защите языка, о запрещении включать во французский язык новые англицизмы. Во Франции год от году растет тревога всех, кому дорог родной язык. Она прорывается и в переведенном у нас романе Ж.-Л. Кюртиса «Молодожены». Героиня романа, некаядамочка,так и сыплет американскими словечками и оборотами. «Этот незаконнорожденный жаргончик один ученый профессор окрестил„франглийским“,тщетно надеясь тем самым убить его в колыбели», – пишет автор. 

Находятся и у насдамочкиобоего пола, которые уже сварганили такой же незаконнорожденный жаргончик наподобиефранглийского –какой-то, черт его знает,амрусский– и из пижонства или по недомыслию щеголяют им на каждом шагу. Но зачем же нам этот жаргон пополнять, давать ему доступ в газету, в журнал, в книгу, зачем же его узаконивать?! 

Недостаток вкуса, такта и чувства меры достигает подчас таких «высот», что поневоле вспоминаешь бессмертную пародию Мятлева «Сенсации и замечания г-жи Курдюковойза границею, дан л’этранже». Вон еще когда приходилось оружием сатиры воевать с засорителями родного языка. Но ведь эпопея мадам Курдюковой писалась чуть ли не полтора века назад! Неужто мы с тех пор не стали разборчивей, не научились бережней относиться к родному слову, разумней и строже – к слову заемному? 

Мало того, что без толку и меры вводят иностранные слова, – делают это еще и с ошибками. Уже не раз встречалосьапробированный– очевидно, забыли или не знают, чтоапробироватьзначитодобрять,утверждать,и производят это слово от русскойпробы! 

Или вот в интересной статье читаем: «Мелодия приводит на памятьодиниз популярныхшансоновСальвадоре Адамо». Почему не сказатьпесню?А уж если понадобился «французский прононс», так ведь chanson – женского рода, неодин,аодна!Вот и получилась та самая смесь «французского с нижегородским»… 

Обозреватель говорит с телеэкрана о нашем госте: это «один изведущих лидеров» своей страны. А ведь этот обозреватель подолгу живет в той стране, говорит на ее языке и не может не знать, что лидер – это и естьведущий (от lead – вести), а отсюда – руководитель. 

В меню «легюм из овощей», a l?gumes и есть овощи! 

Вдвойне обидно встретить такой оборот в хороших записках хорошего писателя: люди пили «горьковатый биттер». Но bitter и естьгорькое (пиво)! Так разве не лучше обойтись без непереведенного названия и без этого двуязычного «масла масляного»? 

Множество иноязычных слов и терминов принес и приносит, к примеру, спорт – они приходят с каждой новой игрой. Часть их постепенно отмирает: мы говоримтеннис,но мало кто помнит, что вначале игра называласьлаун-теннис.А пинг-понгвсе чаще заменяютнастольным теннисом,говорят омаленькой ракетке,то есть сводят инородное название к прежним, привычным. 

Уже трудно себе представить не только наш быт, но и наш словарь безхоккея,футбола,волейбола,баскетбола,но почти привился былоручной мяч.Однако в последнее время его опять вытесняютгандболом.А нельзя ли найти что-то свое? Ведь вот забылисьбеки,хавбекииголкиперы– их прекрасно заменяют русские слова:защитники,полузащитники,вратари. 

Одно время дажематчстали заменятьсостязаниямиитоварищескими встречами.Кое в чем тогда пересолили, но были и удачные находки. Как спокойно мы обходимся, например, без недавно еще модного словаскетч– его успешно заменяет хотя бысценка,чье иноземное происхождение давным-давно позабылось.* * * 

Дружно взявшись за дело, после многолетних стараний и призывов ревнители чистоты языка и противники его порчи в последние годы кое-чего добились. Например, с вывесок почти исчезли безобразные чудища вродеМосгостехснабсбыта.Борьба с заемными, инородными словами тоже идет волнами, кампаниями. Но не успеешь худо ли, хорошо ли отбиться от чего-то одного, хвать – надвигается новый вал! Иностранные слова и термины захлестывают нас. Как тут быть? 

Прежде всего – опять-таки отбирать строже. Принимать только то, что несет в себе полновесное зерно, беспощадно отбрасывая шелуху, мякину. Заменять или переводить русским равноценным словом все, что такой замене и преображению поддается. Так оно шло – стихийно, само собою – и в прошлом. И все мы, кто причастен к работе со словом,должны этому разумному отбору и замене всячески помогать. 

С каждым новым явлением науки, техники ширится и поток новых терминов. Не худо бы и его ввести в какое-то русло. Тут тоже необходима мера, незачем перенимать все подряд. 

Вышел на экраны, показан по телевидению документальный фильм. Люди смотрят, волнуются, запоминают. А название – «Единственный дубль»! Но словодубльозначаетповторение!В картине «игровой» могут быть десятки дублей – повторно снятых эпизодов. Суть же этого фильма: все в нем – сцены в падающем самолете, пожар, убийства – подлинное,не повторялосьи неповторимо. И назвать бы его вернее «Единственный кадр» или «Без дублей»! 

Могут возразить, чтодубльстал профессиональным термином и равнозначенкадру,хотя бы и первому. Ответ один: беда, что почти в каждой профессии создается свой жаргон без всякой мысли и заботы о правильности русского языка, а печать, радио и экран такой жаргон распространяют в ущерб нашей общей грамотности. И опять мы слышим знакомое оправдание: «это вошло в язык». 

Да ведь потому и «вошло», что мы плохо защищаем чистоту нашей речи! Ведь ишанс,проблема,момент,ситуациятоже многие говорят на каждом шагу, к месту и не к месту – и это очень печально! Это и естьрезультат,а вернее – горький плод бездумного, бессовестного обращения с русским языком. 

И как всякая измена русскому языку, неумеренное употребление «ученых» иностранных терминов ведет к шероховатостям, сдвигам, а то и прямым ошибкам. 

В одном переводе (кстати, неплохом) встречаешь названияФарсайдиЭртсайд.В первый раз выходит совсем непонятно: «загадки Фарсайда» звучат, как какой-нибудь «слой Хевисайда», «Сага о Форсайтах» или «теорема Пифагора». А это попросту обозначает теневую, обратную сторону (side) Луны и «лицо» ее, обращенное к Земле. 

В переводе с японского (быть может, переводчик и редактор владеют японским, но не знают английского?) мы находимИнланд,лежащий ниже уровня моря. Как и Фарсайд, это кажется названием: 

«Ну и пусть прорвет плотину, ну и пусть затопит огромные просторы Инланда». Но ведь на самом деле это просто суша, внутренние земли (Inland), часть страны, удаленная от побережья. Зачем же оставлять непереведенное слово? Что это – непродуманность или опять щеголянье экзотикой? 

Многие и многие теоретики, ученые, журналисты убеждены, что мудреные «иноплеменные слова» – это непременный, неотъемлемый признак современности, примета века. 

Рьяным сторонникам сверхсовременного стиля и невдомек, что тут они оказываются заодно с самыми допотопными формалистами и буквалистами. Этотканцелярит по убеждению,концелярит принципиальныйпрорастает и в художественную литературу, и в разговорную речь. А его поборники утверждают, что так и должно быть. Все равно, мол, дело идет к общему, всемирному, единому языку. Развиваются международные связи, с каждым годом на Земле становится больше слов единых, универсальных, общих для всех стран и языков – как всеобщи, всем одинаково знакомы неисчислимые понятия и термины в области науки, техники, политики… 

Однажды «Комсомольская правда» рассказала о старом ученом-лингвисте Д.Г.Баеве, который много лет работал над созданием всеобщего языка. Язык этот очень прост и всем понятен. 

«Медикос рекомендо променадере анте ноктус дорма фор консервация де санита». Да, и не посвященный, а просто грамотный человек без особого напряжения поймет, чтоврачи рекомендуют гулять перед ночным сном для сохранения здоровья. 

Справедливо: в мире давно уже существует интернациональная лексика, есть слова, получившие международное гражданство и всем понятные:отель,портмоне,реванш,шлагбаум,штраф,старт,камера– таких слов тысячи. И есть много приставок, тоже понятных на всех языках:демонтаж,антипатия,реорганизация,экспорт,субтропики… Сходна конструктивная система морфологии и синтаксиса английского, русского, французского, немецкого, испанского языков. Можно образовать множество составных слов: есливаза – сосуд,то понятно, что такоефруктвазаилифлорваза. 

Спору нет, всеобщий язык полезен, им легко овладеет каждый. Смогут объясняться друг с другом люди из разных стран, и уже невозможна будет трагическая немота человека «без языка» в чужом краю (помните рассказ Короленко?). Это всем доступно и понятно, как морской язык флажков или азбука Морзе, и объяснить можно будет куда больше, чем, допустим, жестами. 

И мысль о всеобщем языке далеко не новая. Еще в первой половине XVII века ее высказал Декарт. Люди изобретали такие языки давно, создано их было немало – десятки, главным образом на основе латыни, ведь латинский алфавит знаком огромному большинству людей. Но, составленные искусственно, так сказать, рожденные «в колбе», они, подобно младенцу из колбы – гомункулусу, оказались нежизнеспособными. Испытание временем по-настоящему выдержал только эсперанто. Он живет уже сто лет, распространен довольно широко, есть на нем и литература, даже художественная. 

Но неужели такой язык способензаменитьязыки национальные? Неужели в десять тысяч общепонятных алгебраических символов, сухих значков словесной морзянки, втиснешь то необъятное богатство, которым одарили нас Пушкин и Тютчев, Гоголь и Чехов, Блок и Твардовский?! 

Всеобщийязык нужен вовсе не для этого. Честь ему и место, но именно только к месту и ко времени. Как и всякий сверчок, любое ученое, официальное или искусственно созданное слово должно знать свой шесток и служить только по назначению. До всемирного и всечеловеческого такому языку очень, очень далеко. 


Страница 5 из 22:  Назад   1   2   3   4  [5]  6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты