Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

Мораль, как говорится, ясна: иноплеменные слова и речения не грех вводить даже в самую высокую поэзию. Но – с тактом и с умом, ко времени и к месту, соблюдая меру. Ведь и сегодня многое, очень многое прекрасно можно выразить по-русски. 

Общеизвестно: когда-то иностранные слова, особенно с латинскими корнями, приходили в нашу страну вместе с новыми философскими, научными, техническими понятиями и явлениями, для которых в русском языке еще не было своих слов. Многие прижились и давно уже не воспринимаются как чужие. Но еще Петр I, который так рьяно заставлял домостроевскую Русь догонять Европу во всех областях, от кораблей до ассамблей, вынужден был запрещать чрезмерное увлечение иностранными словами. Одному из своих послов царь писал: «В реляциях твоих употребляешь ты зело много польские и другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела выразуметь невозможно; того радивпредь тебе реляции свои к нам писать все российским языком, не употребляя иностранных слов и терминов». Век спустя на защиту родного языка встает В.Г.Белинский: «Употреблять иностранное, когда есть равносильное русское слово, значит оскорблять и здравый смысл, и здравый вкус». Пройдет еще век, и на ту же тему В.Маяковский напишет «О фиасках, апогеях и других неведомых вещах»: 

Чтоб мне не писать впустую оря,мораль вывожу тоже:то, что годится для иностранного словаря,газете – не гоже. 

 

Казалось бы, если газете не гоже, то художественной прозе и поэзии уж и вовсе не к лицу. Но именно от газет (а затем и от радио, еще позже – от телевидения) пошло все шире, все напористей и в обыденную жизнь, и в литературу то, что годится лишь для иностранного словаря, для сугубо специальных статей и ученых трудов. 

Не только в газетных статьях и очерках, но и в рассказах, и в романах счету нет этим самыминтуициям,результатамимоментам,всевозможнымдефектам,фиаскамиапогеям. 

Особенно легко эта словесная шелуха проникает в перевод. Переводчику непозволительно забывать простую истину: слова, которые в европейских языках существуют в житейском, повседневном обиходе, у нас получают иную, официальную окраску, звучат «иностранно», «переводно», неестественно. Бездумно перенесенные в русский текст, они делают его сухим и казенным, искажают облик ни в чем не повинного автора. 

И вот скромные домашние хозяйки, трехлетние карапузы, неграмотные индейцы, дворяне, бюргеры, бедняки, бродяги, легкомысленные девчонки – все без разбору, во все века и эпохи, при любом повороте судьбы, в горе, радости и гневе, объясняясь в любви, сражаясь и умирая, говорят одним и тем же языком: 

«Передо мной встаетпроблема…» 

«Это был мой последнийшанс…» 

«В этот роковоймомент…» 

И читатель не верит им, не видит и не ощущает ни радости, ни горя, ни любви. Потому что нельзя передатьчувствоязыком протокола. 

Вот тут и должен стоять на страже редактор! Нет, не писать за переводчика, а просто отметить слова-канцеляризмы грозной редакторской «галочкой» на полях. Ведь любому грамотному человеку нетрудно самому избавиться от этих словечек, найти простейшую замену: 

«Передо мной труднаязадача…» 

«Это была моя последняянадежда…» 

«В эту роковуюминуту…» 

Нет, право же, трудно сочувствовать героине современного романа, если, огорченная неладами с любимым человеком, она не пытаетсяпонять, что произошло,а начинаетанализировать ситуацию.Пожалуй, читатель не посочувствует, а усмехнется или зевнет. И как легко вовсе обойтись без этой самойситуации!В крайнем случае довольно сказать –обстановка,положение.Не надоанализировать,можнооценить,взвесить,обдумать. 

И в минуты сильного волнения, внезапного испуга или горя куда вернее человеку потерять неконтроль (controls),авласть над собой,самообладание,утратитьхладнокровие,даже –потерять голову! 

Если о герое сказано, что once more he was optimistic, перевести надо не «он вдруг опять загорелсяоптимизмом», а хотя бы: он сновавоспрянул духом.Неуместно во внутреннем монологе: он на все смотрит слишкомпессимистически.Вернее – смотрит слишкоммрачно,все видит сквозь черные очки… 

И очень плохо – «он ощутил глубокуюдепрессию». В подлиннике-то depression, но по-русски все-такиуныние,а еще лучше просто:он совсем пал духом. 

Женщина в трудную минуту немногими обыденными словамирезюмировалато, что было у нее на душе, а надо бы:выразила,высказала. 

Человека, одержимого мучительной, неодолимой страстью, на миг «охватилочувство какой-то экзальтации». Право, ничуть не менее выразительно прозвучал бысамозабвенный восторг. 

«Теперь, вооруженная… любовью, она прекрасно видела все возможные ходы, все соблазны иальтернативы.Интуицияподсказывала ей…» Неужели о чувствах, о глубинных душевных движениях не лучше сказать: она видела все соблазны ираспутья,чутьеподсказывало ей… 

«Но с годамитакого рода импульсызначительно потеряли в силе», – говорит старик, которому не грех бы выразиться проще: Но с годамитакие порывыпочти утратили надо мной власть. 

Другой герой действует, «повинуясь внезапномуимпульсу». Не лучше ли –побуждению,порывуили даже просто –неожиданно для себя? 

Или вот о взаимоотношениях сестры с братом: «Выслушивая егопроекты,она всегда умела подсказать какую-нибудь дополняющую или улучшающую ихдеталь». А вернее: Что бы он низадумал,она всегда умела подсказать какую-нибудьмелочь,от которой его планы становились еще полнее и лучше. 

Из разговора тех же сестры с братом о старике-отце: «Все же нам следует относиться к нему смаксимальной снисходительностью,в последнее время я замечаю в нем разительную перемену». 

Не естественней ли живому человеку сказать: «Нам надо бытькак можно снисходительнеек нему, в последнее время он очень переменился»? 

Мать боготворила новорожденного сына: «Видимо, он был для неекомпенсациейза все, что она утратила». А по-человечески верней бы: он был для неенаградой,онвознаградилее за все, или, наконец, – возместил ей все, что она утратила. 

«Поговоритьс нимбылоединственнойкомпенсацией», когда можно:толькоразговоры с ним ивознаграждали… 

«Как чудесно онреагировал…» на улыбку любимой женщины – так передается в современном романе мысль женщины о любимом человеке! Верней бы: как чудесно онотзывался,откликалсяна ее улыбку. 

Счету нет оборотам вроде «отреагировална ее слова» вместо –откликнулся,отозвалсяна них; «трудно предвидеть ихреакцию» вместо – предвидеть,как они к этому отнесутся;«бурная реакция» вместо, скажем,волнениеиливозмущение. 

Молодая женщина ищет выход из сложной трагической путаницы личных отношений. «Она проснулась, лежала и думала повышенноинтенсивно,как всегда бывает рано утром». А не стоило ли обойтись без учено-казеннойинтенсивности,даже если она и есть в подлиннике? К примеру, человек можетдумать напряженно,сосредоточенно;можетчетко,ясно работать мысль.Можно найти и еще слова и выражения, которые отвечали бы характеру и настроению героини. Она рассуждает трезво, расчетливо, но все же перед нами внутренний мир человека, а не доклад агронома о севе. 

А уж когда повествование отнюдь не рассудочно и не холодно, когда герой взволнован, потрясен каким-то сильным чувством, стократ неуместны чужеродные, газетные слова – они только расхолаживают читателя. 

«Смысл всего происшедшего дошел до него благодаряинтуитивномупроблеску». Да просто человека вдругосенило,озарило! 

«Сходствоситуаций разительное», – думает некто в минуту смертельной опасности, вспоминая, что и другой попал в такую жепеределку,но чудом остался жив. 

Человек, горячо и преданно любящий, вдруг узнал, что ему не отвечают настоящей взаимностью, его полюбили «с горя». Потрясенный, он не знает, как теперь посмотреть в глаза любимой. Никогда еще предстоящая встреча с нею так его не пугала, не радовала так мало… А в переводе сказано, что никогда еще он не шел к любимой женщине «с меньшимэнтузиазмом». 

И в самой обыденной жизни герои, в том числе и дети, вдруг что-нибудь принимают сэнтузиазмом,когда уместнее сказать – свосторгом,радостно,дажевесело!* * * 

Бездумное, механическое внесение иностранного слова в русский текст нередко оборачивается ипрямой бессмыслицей.Искажается не только чувство, образ, становится невнятной имысль.Особенно опасно это в переводе. Вместо того, чтобы вникнуть, вдуматься в то, что сказано у автора, и раскрыть, донести до читателя суть, настроение и окраску сказанного, иной переводчик просто калькирует одно за другим слова подлинника, передает их первое по словарю буквальное значение. 

Англичанин, один из «столпов общества», в современном романе произносит: I don’t believe in segregating the sexes. Anachronistic. Переводчик покорно переносит на русскую страницу: «Я не сторонниксегрегации.Анахронизм». «Пол» целомудренно пропущен. Фраза получается рубленая, не разговорная, да притом для нашего читателя загадочная, непонятная: для негосегрегациясвязана с прежней обстановкой в ЮАР, но вовсе не с обычаями английского «света», где после обеда мужчины остаются выкурить сигару, а дамы переходят в гостиную поболтать о своих дамских делах. И перевести надо не дословно, а в соответствии с характером говорящего примерно так: 

Глупый это обычай, что после обеда дамы уходят. Анахронизм какой-то. А при другом повороте вместо анахронизма преспокойно можно сказать: это безнадежно устарело. 

Другой перевод, другая загадка. Что это, по-вашему, значит: «Он изводил ее своимпафосом»? Как часто переводчик механически берет из подлинника слово pathos, pathetic, не вдумываясь, не раскрывая его значения. А ведь в одном случае это значит, что человек или поступок былтрогателен,в другом –жалок,а в приведенной фразе верней: изводил ее своимижалобами,нытьем. 

Порой доходит до анекдота: 

«Всякий, кто хоть раз видел неистовый,сифонообразный протестразъяренной и перепуганной кошки, сможет представить себереакцию (тетки) на постыдное намерение племянника». 

Что означают этиreactionиprotestиsiphon-like?Очевидно: кто хоть раз видел, какшипитифыркает(точно сифон с содовой) разъяренная кошка, ясно представит себе тетушкинотклик(или – как встретила тетушка намерение племянника)! В этом духе и написал другой, настоящий переводчик, потому что от «сифонообразного» перевода редакция, к счастью, отказалась.* * * 

А какуюбестактность,душевную глухоту выдает подчас бездумное употребление иностранного слова! 

Банда расистов избивает негра, и в переводе получается: «Они перехватывали друг у другапривилегиюсбивать его с ног». «Привилегия» тут бессмысленная калька. Переводить надо было не слово, не букву, а дух и смысл: каждый старалсяпервымдобраться до него и сбить с ног. 

Канарейка «быстросориентировалась» в незнакомой обстановке. Несчастная пичуга, не по крылышкам ей такая нагрузка! Надо хотя бы –освоилась.Да и о человеке почти всегда лучше сказать несориентировался,аразобрался,освоился,догадался,нашелся. 

Страсть к иностранным словам порождает иной раз самые странные и дикие словосочетания, безвкусицу,стилевой разнобой. 

«Да, некоторыеконтакты… выходятбоком»! 

«Все это страшнонелогично,но…колдуны… народалогичный». Хотя бы уж: не признают логики, чужды логике, что ли! 

«Все этирепликиприходилось выкрикиватьво всю глотку». 

Герой рассказа (пусть даже фантастического, и пусть даже имя его Питатель)лягнулдругого (по имени Аккумулятор) – нобезрезультатно!Вот уж поистине стилистическая каша! А надо бы:лягнул, но промахнулся,либо –но без толку,но этоне подействовало (или уж, для пущей иронии, –не возымело действия!). 

«Дерзновенный моментальноподвергнется казни» – не правда ли, странное сочетание? В стилизованном, намеренно архаизированном повествовании этомоментальнопоистине торчит колом. 

«В старину вседеревенскиеновостиконцентрировались у колодца»! И это не перевод! 

Или в телепередаче: «Я не могусконцентрироваться» – вместососредоточиться,подумать. 

«Экономика страныбазируетсяна четырехкитах»! Да, спокон веку Земля – и тастоялана трех китах, пускай уж и экономика на нихстоит,пускайопираетсяилипокоится.Но когда на бедных животных она со всей канцелярской тяжеловесностьюбазируется,даже у выносливых китов мороз по коже! 

О планете Венера: «Огромный, теплый, влажный мир – вот чем был новыйфронтирЗемли». Так говорит в фантастическом рассказевозница,и переводчик не чувствует возникшей разностилицы, несовместимости этих слов, взятых, что называется, из разных ящиков. 

Это непереведенное frontier попадается в фантастике не раз, а нужно ли оно – большой вопрос! «Людям нужен новыйфронтир». Если недостаточно уже привычныхпионеров,первопроходцев,первооткрывателей,покорителей новых земельиновых миров,можно поискать что-нибудь другое, но понятное, русское, не разрывающее ткань русского повествования. Куда верней перевести не дословно, а раскрыть: людям (человечеству)нужно идти вперед,открывать новые просторы,надо, чтоб было где приложить свои силы и проявить мужество. 

Нет, не надо о тумане над озером писать: «Ветерформируетиз его клубов полосы», а о толстой женщине, застрявшей в дверях: «Онаблокировалавход»! И не надо в 1751 годубаррикадироватьдверь, когда человек попросту накрепко, наглухо запирает ее на все засовы. Тут уж слово плохо согласуется не только со своими соседями, но и сэпохой:тогда оно еще не было столь привычным, как после Французской революции, и вряд ли попало бы в простой, житейский обиход.* * * 

Необдуманное перенесение чужого слова в русский текст нередко подводит переводчика, играет недобрые шутки и с автором, и с читателем. Возникают неточности иошибки. 

«Абсолютно безапелляционный оппонент» – упрямый, не переспорить? А смысл: он меняубедил! 

И уже не в переводе: «Спортсмен выполнил упражнение сапломбом». Но апломб, излишняясамоуверенность –вряд ли достоинство, спортсмен просто действовалуверенно. 

В переводах не редкость «офицерыполиции», а у одного переводчика появились дажешофер– «младший полицейский офицер, одетый (!)в штатское», и «офицеры справочного стола». Все это, мягко говоря, престранно. Английское officer далеко не всегда «офицер», а здесь все это попроступолицейские (иногда дажесыщики в штатском!)либослужащие,чиновники. 

Не раз и не два встречаешьполитикановтам, где politician вовсе не окрашен авторским неодобрением и означает просто –политик,политический деятель («Толпа почтительно расступилась перед группойполитиканови чиновников»). 

В рассказ польского автора вкраплены английские слова. Крейсер называется «Брейв» (надо бы перевести – «Отважный», «Храбрый»). А из динамика в переводе «загремел голосспикера»! Но это же не английский парламент! И speaker здесь попросту –диктор. 

У писателя-фантаста влабораториистоит большойтанксо стеклянной крышкой, резиновыми трубками и проводами. Он упоминается опять и опять. В русский обиходтанквошел в ином, военном обличье. А здесь tank –бак,резервуар.Это второе значение, не столь широко известное, в ходу главным образом в химической промышленности, и переводчик напрасно загадывает читателям загадки. 

В рассказе о Первой мировой войне офицер «ощупалкарманысвоейтуники». Какие уж там у античных туник карманы и какие туники в 1914 году! Просто переводчик увидел знакомое слово да так и перенес его в русский текст – и не вдумался в то, что получилось, не заглянул в словарь, где ясно сказано, что tunic – простомундир! 

Анекдот? Ох, немало у нас таких анекдотов. И хорошо, если редактор вовремя заметит, что в переводе люди «медленно поднимались к небу, точно на могучемэлеваторе». В отличие от чисто английского lift, в Америке elevator – лифт, подъемник, но для насэлеваторвсе-такизернохранилище! 

А как быть, если редактор ошибки не заметил? И вдруг читатель с недоумением обнаружил, что планета Венерастерильна?Это уже прямое вранье, английское sterile здесь никак нельзя переносить в русское повествование. Писатель-фантаст хотел сказать, что планетабесплодна,лишена жизни. 

Дико звучит в серьезной философской повести: дружба нашаимпотентна.В подлиннике impotente означает –бесплодна,напрасна,бессильна,ни одному из «друзей»ничего не дает.Но ни сам переводчик, ни редактор в журнале, где напечатан был перевод, не почувствовали, как пародийно, нелепо исказило авторскую мысль необдуманно взятое взаймы слово. Ведь в русском языке оно имеет не то значение, вернее, у нас значение его более узко, ограниченно, чем во французском или в английском. 

Слово, взятое из подлинника механически, оставленное без перевода, не рождает живого образа, не передает ясно мысль иностранного автора. На таком слове читатель поневоле спотыкается, о цельности впечатления и восприятия нечего и мечтать.* * * 

Ну, а если иностранное слово не искажает чувства? Не затуманивает мысль? Не приводит к стилистическому разнобою и прямым ошибкам? 

Все равнов огромном большинстве случаев оно не нужно,даже вредно: разрываетхудожественную ткань,придает бытовой, лирической или трагической прозеофициальную, казеннуюокраску. 

Повествование вовсе не требует газетной официальности, и все-таки читаешь: «Если бы поехали туда всей компанией, мы бы всереорганизовали» – вместо:перестроили,переделали,устроили по-другому. (Ведь это компания в самом обыденном, простом значении слова, а не торговая фирма.) А нам «остается сидеть здесь маленькой группой, обреченной надеградацию» (вместо – навырождениеили дажевымирание). 

Люди, уцелевшие после катастрофы, «осознавали, что им остается только однаальтернатива:умереть с голоду или разделить судьбу ушедших», – да простоони оказались перед выбором,а может быть, и «выбор» не нужен, просто: людямоставалосьлибо умереть, либо… 

Отец рассуждает о будущем своей маленькой дочки: «…мир, в котором ей предстоит расти, вряд ли будет находить пользу в сюсюканье, вэвфемизмах,наполнявших мое детство» (а куда как лучше – внедомолвкахиполуправде).И он старается «говорить с ней об ужасных и причудливыхзрелищахс одинаковойобъективностью». А право, не худо бы перевести все это на обычный человеческий язык: отец старается говоритьправду,говорить честно, откровенно обо всем, что попадается девочке на глаза страшного и удивительного. 

Другой отец, человек чуткий и скромный, опасается своей старомодностьюдискредитироватьсына-подростка в глазах соучеников. По всему настроению, по складу характера куда правдивей прозвучало бы: опасаетсяуронить сына в их глазах.А в каких-то других поворотах можно бы сказать иосрамить его,повредить ему… 

Свадьбу справиликонфиденциально.А нельзя ли:без огласки,без шуму?Мало ли слов и оттенков, которыми ту же мысль можно отлично выразить по-русски! Или в обычном житейском разговоре: «Я тебя некритикую», когда надо бы просто – неосуждаю. 

Чем лучше повесть или рассказ, чем одаренней и человечней автор, тем обидней читать (даже не в переводе), что, допустим, два голосакорреспондировалидруг другу (вместо – отзывались,перекликались,как-то соответствовали, что ли). И дико слышать, что «после смерти отца все братья и сестры (Леонардо да Винчи) вступили вкоалицию», чтобы лишить его – незаконнорожденного – наследства. 

Случай очень показательный и опять не из перевода. Теоретик поучает поэта. Может быть, и не очень удачна строка «два наводненьяс разницейв сто лет», но что взамен «неточной» разницы предпочел бы увидеть критик? Более точное (и такое поэтичное!)…интервал. 

Перевод современного романа. Герой «мгновенно пожалел о своих словах. Даже на него самого они произвелишоковое впечатление», то есть он и сампоражен,потрясентем, что у него вырвались такие слова. Ашоковоебываетсостояние– и это уже из обихода «Скорой помощи». И странно «человеческий постфактум», уместней бы –послесловие к судьбе,развязка судьбы. 

В газете кто-то горячо отстаивает чистоту русского языка, а на другой полосе – беседа «за круглым столом», да не о чем-нибудь, о поэзии, и уважаемые собеседники не раз повторяют: «поэты однойгенерации», «каждая последующаягенерация»… Ну почему опоэзиинадо говорить не по-русски? Чем не угодило сим знатокам словопоколение,которым не брезговал Пушкин? 

Конечно, переводчик, не совсем глухой к слову, просто не сможет вложить в уста героя возглас: «Прекратите вашуаргументацию!» В подлинникеNoarguments! – но живой нормальный человек скажет хотя бы:не спорьте,довольно споров.Такую откровенную кальку встречаешь только в очень плохом переводе (что, увы, тоже не редкость). Примеры же не столь разительные, нелепости чуть менее вопиющие попадаются на каждом шагу. 

Человек пишетапологиятам, где достаточновосхваления,людипривилегированные– там, где вернее и выразительнеесильные мира сего,«семья,базирующаясяна корысти» вместооснованная,построенная… 

Даже в газетной статье или очерке, тем более в обыкновенном повествовании далеко не всегда надо писать, что человек или явлениедоминирует,лучше –господствует,преобладает,берет верх;ни кчему монополизируеттам, где вполне довольноприсваивает.Незачем говорить «описания эти истинны иуниверсальны», когда можно сказать, что событие или явление описаноправдивоивсесторонне (либо, быть может, –со всей полнотой). 

«Он обошел молчаниемабсолютнонетипичныйэпизод» – не лучше лисовершенноисключительныйслучай? 

«Она поддерживала с нами постоянныйконтакт» – а женщина попросту частовиделась (встречалась) со своими друзьями! 

В таком же неофициальном, житейском повествовании вдруг читаешь: «Теперь он вывернется наизнанку,чтобы реабилитироваться». А надо бы просто:оправдаться! 

Или: «Парк…реабилитировал (в глазах героя)… короля» (самодура, который, однако, этот парк неплохо устроил) – опять же довольно бы:оправдал!Тем более что рассказ – о событиях вовсе не официальных, и казенные, газетные словеса тут не требуются. 

«Ты ееидеализируешь»– иногда можно и так. Но в живом разговоре двух простых, не склонных к книжности людей вернее хотя бы: Не такая уж онахорошая, кактебе кажется. 

В нашу речь прочно вошло: энергичный человек, энергичные действия (хотя подчас ничуть не хуже – решительные). Но незачем людям говорить энергично или даже «полнымэнергииголосом», верней:бодро,властно,с силой,напористо,смотря по характеру и обстановке. В девяти случаях из десяти о человеке лучше сказать, что вид у него неимпозантный,авнушительныйилисолидный(в каком-то повороте даже, может быть,величественный)А если люди сражались «действенным, номалоимпозантныморужием бюрократизма», то можно лишь пожалеть, что редактор не предложил заменитьмалоимпозантноехотя бы намалопочтенное. 

«…Былисимптомы,внушавшие опасения». Но ведь это о чувствах и настроениях людей, медицина тут не при чем – уместнее русское слово: некоторыепризнакивнушали опасения. 

Незачемhewasdisorientedпереводить «он получилдезориентирующиесведения» – лучшеневерные,и нет нужды в обиходном разговоре жаловаться, что собеседник тебя «совсемдезориентировал», достаточно:запутал,сбил с толку. 

Как ни печально, иной переводчик способен написать, что героиня «находилась под действием ложной пропагандытетушек» (очевидно, оназаблуждалась,еесбили с толку их рассуждения,разговоры)или что герой был тетушкамипроинструктирован(то естьвыслушал их наставления).Он «решил стать писателем», но его родственники оказались «весьмаскептичны!». Тут не надо бы даже – оказались отчаяннымискептиками,в рассказе, написанном очень иронически и чуть старомодно, верней прозвучало бы:маловерами.Но слова вроде sceptic почти всегда переносят в русский текст нетронутыми даже хорошие, опытные переводчики. 

«Скептичныескелеты деревьев» – что сие значит? «Онаэманировалазлобу вокруг себя» – а может быть, попростуисточалазлобу,дышалазлобой? 

В самом современном тексте незачем человеку стараться «переделатьмаксимумдел вминимальноеколичество времени» (да еще «с любезнойминой»!). Неудачного соседства не было бы, если б герой старалсявтиснуть (уложить,вместить)как можно больше дел (илиуспеть как можно больше)в самый короткий срок (в самое малое, короткое время,как можно быстрее). 

И если через несколько страниц уместно: «иногда мне хочется изобрести такойконцентрат», то уже не стоит продолжать: «который вминимальномобъеме выражал бымаксимум вещей», а вполне хватило бы в самоммалом объемевыражал быкак можно больше понятий.Вероятно, переводчик соблазнился сжатостью, «концентрированностью» фразы и не почувствовал, какая она получилась казенная. А ведь это говорит о себе живой человек – не сухарь-теоретик, а чуткая, думающая женщина. 

Героине современного романа, женщине работающей, вполне интеллигентной, опостылели капризы докучной заказчицы. «Бывают дни, когдапроблемымадам (такой-то) меня не волнуют», – говорит она. «У вас (свои)проблемы?» – спрашивает собеседница. И дальше передаются мысли героини о себе: «Еепроблемывсе те же»… (следует перечень). Неужто не вернее трижды повторенныепроблемызаменить словомзаботы? 

Не надо хозяйке решатьпроблему,что сготовить на ужин, достаточно просторешить, что сготовить.В быту француженки или англичанки, в рассказе или романе европейского автора problem сплошь и рядом означает отнюдь не мировую проблему, а просто самую обыкновеннуюзадачу! 

Почему в переводе человек «победоносно взглянул на слушателей надархаичнымиочками»? Да потому, что в подлиннике archaic. А проще и грамотней было бы: взглянул… поверхстаромодныхочков. 


Страница 3 из 22:  Назад   1   2  [3]  4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты