Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Даже простые на нынешний взгляд приемы тогда, в середине 30-х годов, оказывались находкой. В устах или мыслях мальчугана suppose, конечно,не допустим,предположим,даже нечто, если,а еще непосредственней, по-детски:а вдруг… 

И в другой раз он вздыхает: All right I suppose I must put up with it – в переводе нет ниполагаю,нидолжен,сказано безошибочно:Ну что ж, придется потерпеть. 

Перед сном мальчик нарочно раздевается медленно: so as to keep her there, буквально: чтобы задержать мать, в переводе: чтобы онаподольше не уходила. 

И когда ему снится страшный сон о большой черной кошке, он думает так, как свойственно ребенку: «Молоко ведь было кошкино, и он дружески протянул руку, чтобы погладитьее». Диковато было бы сюда, в его восприятие вставить по-русскисущество,животное,ведь английскоеthe creatureтут простоона,та самая кошка, что и обозначено артиклем. 

Позже, вспомнив этот сон, он похвастает:Iwasn’tafraid,really,ofcourse.Я ине испугался,по правде-то– опять чисто по-ребячьи, интонация верна как раз благодаря отходу от буквальногоконечноипо-настоящему. 

«Мне спать хочется, а если ты не придешь,расхочется».I’m sleepy now… I shan’t be sleepy soon.Он так торопит эту минуту, что, хотя еще недавно любовался матерью, теперь уже ее глаза, ее улыбка – It was unnecessary, все это былони к чему.Все кончилоськ лучшему (most satisfactory),только пусть бы уж она поскорее (а не буквально и по-взрослому: она должна поторопиться – shemusthurryup!). 

Ирэн умело, тактично учит сына музыке, и ему не терпится, не пропадает желание овладеть этой техникой. Буквально: он жаждет превратить десяток больших пальцев в восемь обыкновенных (heremainedeagertoconverttenthumbsintoeightfingers).Игру на противопоставлении thumbs и fingers передать нелегко, thumb по-английски связано с неуклюжестью, непроворством (he’s all thumbs равно нашемуруки-крюки).В переводе: у него не пропадала охота приучать свои пальцы к повиновению. 

Мальчуган разыгрывает пирата, индейца, отважного капитана из книжки, ведет одинокую жизнь «как будто» – у автора «make-believe» тоже в кавычках; может быть, стоило бы, неопасаясь обвинения в слащавости, сделатьпонарошку.Но как прекрасно передан тот же оборот, когда Джон поверяет матери свое открытие, то самое: что есть красота.You are it, really, and all the rest is make-believe.«Я знаю, – сказал он таинственно, –это ты,а все остальноеэто только так». 

Когда мать в первый раз, уложив Джона, оставила его одного, отдельной строкой стоят три слова: Then time began. И так выразительно томящее мальчика ощущение передано по-русски: не буквальноначалось,а – тогдапотянулосьвремя. Так же томительно ему ждать в конце, и, отступя немного от буквы, М.Лорие опять верно передает дух, настроение повтором того, прежнего: неказалосьэто всеочень долго (It all seemed very long),но –время тянулось. 

Век-полтора назад того, кого любят – женщину ли, ребенка ли, – часто называли «ангел мой». Но в переводе современной книги Ирэн (которая притом вовсе не отличается набожностью) вместо буквального angel говорит малышуродной мой– звучит это и естественней, и ласковей. 

А разбудив Джона, когда его мучил кошмар, она говорит: There!There!It’snothing.В каком-то другом случае довольно было бы перевести «Ничего, ничего», но тут слишком сильно потрясение сынишки, и утешает она его еще ласковей, как совсем маленького: Ну, ну,все прошло. 

И как верны самые последние строки перевода: мать лежала без сна и loved him with her thoughts – любила его не мыслями буквально, новсеми помыслами,а Джон погрузился в безмятежный сон, который round off his past – опять же незакончил,завершил его прошлое,это по-русски вышло бы странновато о ребенке, но – которыйотделил его от прошлого. 

Черточка за черточкой в «Пробуждении» воссоздан живой, теплый образ маленького Джона. Эти прекрасные страницы, так же как «Последнее лето Форсайта», интерлюдии в «Современной комедии» и завершающий ее роман «Лебединая песня», как «Большие надежды» Диккенса, романы С.Моэма и его автобиографическая книга «Подводя итоги», как «Под сетью» Айрис Мэрдок, накрепко запоминаются среди переводов М.Ф.Лорие. 

Свет и сумрак Фицджеральда 

Раньше уже говорилось вкратце о Е.Д.Калашниковой, прекрасном переводчике Хемингуэя, Диккенса, Шоу. Среди многих и разных ее работ нельзя не назвать еще две: известные романы Ф. Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» и «Ночь нежна». Они – из тех, где во всей полноте раскрылись талант и опыт зрелого мастера. 

Несколько примеров великолепной свободы речи у героев и автора. 

Веселье шло шумное –дым столбом,изрек молодой англичанин, и Дик согласился, что лучше не скажешь. 

При том, что удачность сказанного подчеркнута еще и согласием слушателя, нужен был – и найден – более выразительный оборот для jolly, означающего не просто веселье, а с оттенком лихости, чрезмерности. 

She was nowwhat is sometimes called a«little wild thing».Значения wild из первыхдикий,буйный (да еще при оговоркечто называется)никак не годятся, в переводе отлично: У нее сейчас была, что называется, «растрепана душа». 

В устах добровольного шута What are you doing here anyhow – не просто что вы здесь делаете, акакая нелегкаявас (сюда)принесла? 

Старшая сестра считала младшую gone coon – жаргонное определение конченого, пропащего человека. В переводеотпетая. 

В докторевзыграла кровьТюильрийских гвардейцев (thebloodrose). 

With a polite butclipped parting shethrew off her exigent vis-a-vis–Вежливо,норешительноотделаласьотприставучейсобеседницы. 

Женщина разглядывает себя в зеркале – looked microscopically,микроскопическитут, разумеется, не буквально и по-русски не прозвучало бы ни правдоподобно, ни с оттенком иронии. В переводе – долго идотошно изучала себя… 

Кажется, даже мастера-кашкинцы не все и не всегда с такой легкостью находили самую удачную замену подчас привычному, вошедшему в наш обиход иностранному слову. Е.Калашникова это делает поминутно, шутя, поневоле залюбуешься. Еще только один образчик: 

…she fell into acommunicativemood and no oneto communicate with.Помимо издавна знакомых, но все же присущих скорее технической литературекоммуникаций,у нас, заодно со многими другими паразитами речи, прижилась еще и всяческаякоммуникабельность(он такой некоммуникабельный!!). Так вот, на Николь нашло (буквально) коммуникабельное, то бишь общительное настроение, желание с кем-нибудьпообщаться,поговорить, но (повторено!)общатьсябыло не с кем, то есть рядом никого не оказалось. В переводе –ей вдруг захотелось с кем-то поговорить по душам, но было не с кем.И все настроение сохранилось, и стилистический повтор есть, причем повторенодругоеслово, то, что по-русски повторить легче, естественней. 

Он был до того отвратителен, что уже не внушал и отвращения, просто воспринимался какнелюдь (dehumanized)– смело до дерзости, а как выразительно! 

Когда автор играет словами, переводчик тоже за словом в карман не лезет, всегда находит что-то близкое и яркое. Компанию позабавило, что нового постояльца зовут S. Flesh (буквально плоть) – doesn’t he give you the creeps, и не выговоришь без содрогания, правда? – замечает Николь. И в переводе такое, что, пожалуй, и впрямь мороз по коже:С.Труп.Находка двойная: вместе с инициалом фамилия образуетСтруп,тоже приятного мало! 

TheylivedontheeventenorfoundadvisableintheexperienceofoldfamiliesoftheWesternworld,broughtupratherthanbroughtout– Они привыкли к размеренному укладу, принятому в хороших домах на Западе, и воспитание не превратилось для них в испытание. Таких блесток в книге множество.* * * 

Название «Ночь нежна» – слова из «Оды к соловью» Китса, смысл его: под видимой нежностью и красотой таится темное, отнимающее волю к жизни, влекущее к смерти. В романе все пагубное, тлетворное, смертоносное поначалу прикрыто жизнерадостными утренними или полуденными красками. Вот какой с первых страниц появляется начинающая, но уже знаменитая киноактриса, юная Розмэри: 

Всякий был быприворожен розовостью ее ладоней,ее щек,будто освещенных изнутри.И дальше в переводе сохранен живой, цельный образ цветка, заключенный уже в самом имени. Сохранен благодаря оттенкам, присущим языку перевода, а не подлинника: Глаза…влажно сияли (а небыливлажныеи сияющие– were…wetandshining).Вся она трепетала (hovered delicately),казалось, на последней грани детства: без малого восемнадцать –уже почти расцвела, но еще в утренней росе.Сколько такта и поэзии в простой, словно бы, замене, вернойобразуподлинника. Не слишком поэтично было бы по-русскиее тело, почти созревшее (completeбуквально скорее даже завершенное, а ведь английское body многозначно, гораздо шире первого по словарю значения), илироса еще оставалась на ней (the dew was still on her– тут, конечно, переносное, подразумевается свежесть юности). 

Все, что окружает Розмэри или увидено ее глазами, на первых порах под стать ей, все красиво и привлекательно: перед нами приятный уголок роскошного курорта, гдекрасуетсярозовый отель. Пальмы –Deferentialpalmscoolsitsflushedfacade– не буквальнопочтительныеиохлаждают,ауслужливо притеняютегопышущий жаромфасад. Даже об этом фасаде сказано почти как о девичьем здоровом румянце, ведь страницей дальше подчеркнуто: у Розмэри румянецприродный– «это под самой кожей пульсировала кровь, нагнетаемая ударами молодого, крепкого сердца». И зной еще не в тягость, поэтому в переводе хотя на солнцепексяавтомобиль и солнце этобеспощадное,все же Средиземное море понемногу отдает ему не буквально pigments, асвою синеву. 

Даже для поезда находится поэтичная нотка: Его дыханиесдувало (stirred)пыль с пальмовых листьев. И the trees made a green twilight – не дословно деревья создавали (делали!) зеленый сумрак, а – над столикамизеленел полумрак листвы. 

На веранду выходили двери… номеров, откудаструился сон (exuding sleep). 

С первой встречи Розмэри восхищается четой Дайверов, автору тоже еще рано разочаровывать читателя, и вот как говорится о Николь: ее каштановые, как шерсть чау-чау, волосымерцали и пенились (foaming and frothing)в свете ламп. И опять-таки ей под стать и, как говорится, к лицу стоятьсреди мохнато просвеченной солнцемогородной зелени (thefuzzygreenlight). 

Дорожка с бордюром из белого камня, за которымзыбилось душистое марево (intangible mist of bloom),вывелаее (а не просто она вышла, she came) на площадку над морем… по сторонам, в тени смоковниц,притаились дремлющиеднем фонари (wheretherewerelanternsasleep). 

Выбор каждого слова подчинен одной художественной задаче: создать в переводе образ такой же цельности, пока – постепенно – сам автор не раскроет смысл и подоплеку этой внешней прелести и нежности. А до тех пор мы смотрим чаще всего восторженными глазами Розмэри. 

Она влюблена в обоих Дайверов, прежде всего, понятно, в Дика… eyes met and brushed like bird’s wing, дословно – глаза, взгляды коснулись (соприкоснулись), точно птичьим крылом. В переводеих взгляды встретились, точно птицы задели друг друга крылом.Малый грамматический сдвиг – и передана вся поэзия образа. 

…магия южной ночи,таившаяся в мягкой поступитьмы (soft-pawed night), в призрачном плеске далекого прибоя,leftthesethings.Конечно же, в переводе не дословно покинула все это,эти вещи (по-английски-то вполне естественное, не столь «вещественно» материальное определение, а по-русски невозможно!) – нет, эта магияне развеялась,она перешла в Дайверов (melted into the two Divers)… 

Во второй части романа, в возвращении к молодости эти двое поначалу и вправду гораздо привлекательней, и не только внешне. 

В начале 1917 года, когда с углем сталоочень туго (difficult to find),Дикпустил на топливовсе свои учебники… засовывая очередной том в печку…с веселым остервенением,словно знал про себя, чтосутькнигивошла в его плоть и кровь (thathewashimselfadigestofwhatwaswithinthebook).Тут в переводе все великолепно, а лучше всего лихая насмешливость «веселого остервенения»: так ясен бесшабашный, уверенный в себе и своем призвании Дик Дайвер, ещене подточенный дальнейшей своей судьбой. 

И в прежней Николь он виделнеповторимую свежестьее юных губ (nothing had ever felt so young), вспоминал, как капли дождяматово светились на ее фарфоровой коже, точно слезы,пролитые из-за него и для него (rainliketearsshedforhimthatlayuponhersoftlyshiningporcelaincheeks). 

Но события романа совершаются не вне времени и не в безвоздушном пространстве, а после мировой войны и в обществе, где всё, включая талант и любовь, стало предметом купли-продажи. Это и определяет судьбы людей, развитие характеров. 

В пору «веселого остервенения» Дик, прозванный тогда Счастливчиком, рассуждал: ему, мол, не пристало (can’t be) быть просто толковым молодым человеком, каких много,цельность натуры– недостаток для него, должна в нем быть (в духе послевоенного времени, вспомним – времени «потерянного поколения»)щербинка– тоже все отлично дляhemustbelessintact,evenfaintlydestroyed… И тут же:Он высмеивал себяза подобные рассуждения, называя ихпустозвонством и«американщиной»– так у него называлось всякоесуесловие,не подкрепленное работой мозга… 

А потом он не устоял, оказался куплен родичами Николь. Материально преуспел, всех вокруг покоряет внешним блеском, нопотерял себя.Ощущение глубинного неблагополучия и в Дике и вокруг возникает с первой же части романа, но не вдруг, а постепенно, проступает во всем, начиная с пейзажа. В подлиннике это передано тончайшим налетом сумеречности и тревоги. И так же тонко фраза перестраивается по-русски, от чего (даже от ритма!) ощущение тревоги еще сильнее. 

Ночь была черная, нопрозрачная(limpid),точно в сетке подвешеннаяк одинокойтусклойзвезде; hung as in a basket from a single dull star – буквальноесвисающая с… звезды прозвучало бы по-русски в ином ключе. 

Или о гудке идущей впереди машины:Вязкая густотавоздухаприглушалаего (буквально его приглушает resistance,сопротивление плотного,густого воздуха). 

Уже и Розмэри ловит слухом первые настораживающие диссонансы в таинственной ночной прелести, мнимой безмятежности окружающих красот: какая-тонастырнаяптица (an insistent bird)злорадноликовала (achieved an ill-natured triumph) в листве… назадворкахотеля чьи-то шагипротопалипо убитому грунту,проскрипелипо щебенке,простучалипо бетонным ступеням, – малость за малостью нарушается воображаемая гармония. Прекрасно передан тремя глаголами звук шагов, в подлиннике дословно шаги перенимали звучание, мотив (taking their tune) у грунтовой дорожки, у щебенки и ступеней. 

И в самой Розмэри, в этом нежном свежем цветке первых страниц, понемногу обнаруживается жесткость, присущая ее трезвой деловитой мамаше, одновременно играющей прибудущей звезде Голливуда роль менеджера. Вот Розмэри на приеме у крупного кинорежиссера: …все тут хлопали крыльями, кто как мог, иона (а не буквально ее позиция, her position!) не казалась нелепей других, did not… was more incongruous…маленькая лицемерка с неестественно тонким голоском an insincere little person livingallintheupperregisterofherthroat,томящаяся в ожидании режиссера. 

Или вот она в сентиментальном фильме: прошлогодняя школьница с распущенными волосами,неподвижно струящимисявдоль спины, точнотвердыеволосы танагрской статуэтки (ripplingoutstifflylikethesolidhairofatanagrafigure).Как зорко увиден и воссоздан переводчиком совсем другой, далекий от нежной свежести облик! И дальше в той же фразе обнажается куда более важное: вот она –воплощенная инфантильность Америки, новая бумажная куколка для услады ее куцей проститучьей души,embodyingalltheimmaturityoftherace…paperdolltopassbeforeitsemptyharlot’smind.Беспощадно раскрыта внутренняя суть послевоенной Америки и «американщины». Розмэри лишь ее порождение, игрушка, способ для заправил «проститучьей» страны развлечь бедняков и отвлечь их от правды жизни: Женщины, позабыв про горы немытой посуды дома,плакали в три ручья– как верна здесь капелька иронии. 

Беспощадность, разоблачение. Поначалу природа, деревья, море в романе идиллически красивы. Но вот увеселительная поездка в роскошном автомобиле. Не стану приводить полностью большой отрывок подлинника, в переводе все на редкость зримо и осязаемо, верны все краски и оттенки.Тарахтитстаромодный трамвайчик,даже воздух кажется старомодным, выцветшим… как старые фотографии (theveryweatherseemstohaveaqualityofthepast,fadedweatherlikethatofoldphotographs). 

Амьен, лиловатый и гулкий, все еще хранил скорбный отпечаток войны (echoingpurpletown,stillsadwiththewar). 

Реденький дождик сеялсяна низкорослые деревья; вдоль дороги сложены, точно для гигантских погребальных костров, артиллерийские стаканы… каски, штыки… полусгнившие ремни, шесть лет пролежавшие в земле. И вдруг…запенилось белыми гребешками целое море могил. 

Иной мир и настроение иное, чем в начале, и по-русски это ощущаешь сполна. А каковы ощущения нашей героини Розмэри? Онаshedtears…whensheheardofthemishap–altogetherithadbeenawateryday:услышав о чужойнезадаче, всплакнула – такой уж мокрый выдался день.Каждое меткое слово выдает, что не очень-то мягок характер, не очень глубоко сочувствие! Просто сегодня на нее такой стих напал. А можно бы растрогаться и посильнее,разделить печаль девушки, которая не нашла могилу погибшего брата. Но та война (ясно понимал автор, как, впрочем, и вторая, до которой он не дожил) американцам по сути чужая, и чей-то брат, павший на войне, Розмэри чужой, а потому для нее все это не горе, не несчастье, а всего лишь блистательно найденная Евгенией Давыдовной в переводенезадача. 

Кажется, чуть ли не играючи рассыпает переводчик на каждой странице красочные слова и речения, всего верней рисующие картинку, образ, выражающие настроение, интонацию, которые в буквальной передаче оказались бы довольно обыденны, а на самом-то деле, подухуподлинника, понравуговорящего далеко не всегда легко их передать равноценно. 

Эйб Норт – человек незаурядный, пьющий с отчаяния: тлетворная атмосфера «Ночи» губит в нем большого музыканта и крупную личность. В нем еще не стерлись до конца ни эти черты, ни брезгливое, горькое сознание происходящего – и не должен он говорить стертыми, шаблонными словами поверхностного «первого значения». Притом он еще неразучился сочувствовать чужому несчастью. О негре, которому грозит беда, он говорит:Butdon’tyouappreciatethemessthatPeterson’sin? Toесть дословно: Неужели вы не понимаете (не оцениваете), в какую (скверную, неприятную) историю он попал? Mess – беспорядок, грязь, путаница. В переводе – горячее, взволнованней, как того требует и весь контекст и усиливающее don’t:Да вы поймите,в какую он попалзаваруху. 

А вот Розмэри по молодости лет, незрелости души и уже вызревающему в этой душе эгоизму как раз и не способна это понять. Во время объяснений насчет злополучного негра она всего лишьзлилась,слушая всю этунесусветицу: listenedwithdistastetothisrigmarole.Поеехарактеру и настроению беда чужого ей человека – только вздор, досадная помеха, и как отлично найденанесусветицадля слова rigmarole, более редкого, необычного, чем другие английские обозначения вздора, чепухи, пустословия. 

Жена Эйба понимает, что он катится по наклонной плоскости, и силится его удержать. Как ей ни трудно, она мужественна, бодра, старается и ему внушить бодрость и веру вуспех: an air ofluckclungabouther,asifshewereasortoftoken, – Мэри… всегдаизлучала надежду,словнонекий живойталисман. До осязаемости правдиво переданы свет и тепло, заключенные в английском обороте. 

И в полном соответствии с живой своей натурой и с неизменным желанием подбодрить мужа, да притом поднять его в глазах друзей (хоть все это, по самому смыслу книги, безнадежно), она разговаривает так: 

Эйбувсё пустяки,пока он не сядет на пароход… он едет в Штаты писать музыку, а я еду в Мюнхен заниматься пением, и когда мы снова соединимся,нам будет море по колено.В подлиннике лишь небольшая разница в оборотах с nothing: Abefeels that nothing mattersиthere’ll be nothing we can’t do.В первом случае nothing – ничто не имеет значения, все неважно; во втором: не будет ничего такого, чего мы бы не смогли, – а как живо, естественно по-русски сказано в переводе! 

В Эйбе Норте и в Дике Дайвере заложено поначалу несравнимо больше человеческого и человечного, чем почти во всем их окружении. Но обоих, если вспомнить столетней давности штамп, присловье иных героев Чехова и Горького, «среда заела», а точнее отравила «нежная ночь». Они кончают крахом. Преуспевают другие: жесткие, корыстные, а превыше всего – с миллионами в кармане. Преуспевает семейство Уорренов, где нежный папаша растлил меньшую дочку Николь, тогда еще девочку, а старшая дочь, именуемаяБэби (деточка, малютка!), помогла отделаться от купленного для сестры Дика, едва он, вылечив Николь, выполнил свою миссию как врач и стал невыгоден как муж. Нет, Дик не запродался сознательно, он был влюблен, вспомните, какими глазами он тогда видел Николь. Да в ней, пока она была еще душевно больна, и впрямь была толика поэзии, нежности, в таком ореоле ее видела позже и Розмэри. Автор же довольно рано вносит в портрет этой дочки сверхбогача (как и в портрет «бумажной куколки» Розмэри) другие краски – трезвость, объективность, никакой тебе смутности и поэтической дымки. 

Чтобы Николь существовала на свете,затрачивалось немало искусства и труда. Ради нее мчались поезда покруглому брюху континента… дымили фабрики жевательной резинки, и все быстрей двигались трансмиссии у станков… а перед Рождествомсбивались с ногпродавщицы в магазинах… 

Безошибочен выбор самых верных, самых метких слов. Какой бомбой взрывается среди красивостей Дайверовского бытия грубый образ – круглое брюхо континента (round belly),выдающий самую суть этого сытого, принаряженного благополучия. 

Никольнаглядно иллюстрируеточень простыеистины (что здесь вернее, чем первое значение principles) инесет в себесамой (а не буквально содержит – containing) своюнеотвратимую гибель (doom).Гибнет – как человек, утратив былое (обманчивое, «ночное») обаяние: выздоровела, вернулась в лоно своего семейства, вышла замуж за шалопая, который не стоит подметкипрежнегоДика. 

Когда молодой Дик понял, что Уоррены намерены купить для Николь a nice doctor,новенького с иголочкиврача и мужа в одном лице, он и расхохотаться готов, и ярость в нем кипит. Он не подозревает, что в глазах Бэби Уоррен он неподходящий товар: чересчур «интеллигент», притомнеподатлив (stubborn),удобно лишь использовать его как орудие и посредника. Купля совершается, в сущности, помимо воли обоих. Просто в Дике сильно и чувство врачебного долга, и увлечениеюной пациенткой, а она в ту минуту как раз подходит к этим двоим, glowing away, white and fresh and new,вся сияющаясвежестью и белизной,словно только что народившаяся на свет.В переводесловбольше, аобразнеобыкновенно верен. 

Следующие страницы, где от лица самой Николь обрисована ее жизнь с Диком, быть может, из сильнейших в книге и в переводе. Отрывочно, то прямой речью, то внутренним монологом, обрывками событий обнажена эта больная душа и корни последующего исцеления: чисто уорреновская черствая, хищная суть характера. Пока Николь душевно больна, она не сознает толком, что брак ее – купля, просто жаждет заполучить Дика всобственность.Николь излечилась ценою падения Дика. Он был убежден, что work is everything, работа самое главное для человека… человек должен быть мастером своего дела, главное… утвердиться в жизни, пока ты еще не перестал быть мастером(knowing things).И он поддался уговорам Николь и на уорреновских деньгахутверждаетсяв жизни. А потому постепенно утрачивает самостоятельность и, даже позднее расставшись с миром Уорренов, уже не может состояться как мастер, теряет себя: …you used to want tocreatethings–nowyouseemtowanttosmashthemup,в переводе, конечно, безо всякихвещей,значение things гораздо шире: Прежде ты стремилсясоздавать что-то,а теперь, кажется, только хочешь разрушать, – говорит Дику сама Николь. Пагубная, разрушительная сила «нежной ночи», заменаволи к жизни волей к смерти– вот лейтмотив книги, разрушением личности Дика она и кончается. 

Все это выражено в переводе с огромной силой, достоверно в каждой мелочи, во всех оттенках гармонии и дисгармонии, света и тьмы. Роман этот, один из самых значительных в американской литературе первой трети XX века, в переводе ничуть не уступает подлиннику. Однажды прочитанный, он не забывается. Так глубоко проникла в замысел писателя, раскрыла душу каждого человека или нелюди, им описанных, Е.Д.Калашникова – истинный мастер художественного перевода. 

Музыка перевода 

Имя Натальи Альбертовны Волжиной неотделимо от романов Диккенса и Хемингуэя. Каждому с детства знакомы в ее переводе «Белый Клык» Дж.Лондона и «Овод» Войнич. Она переводила Стивенсона, Конан Дойла, одну из пьес Шоу. Великолепны ее Грэм Грин, «Гроздья гнева» Стейнбека. 

Литературное наследие Дж.Стейнбека обширно, весьма непросто, во многом противоречиво. Но среди лучшего, что им написано, без сомнения, повесть-притча «Жемчужина». Повесть о том, как жил в тростниковой хижине, продуваемой всеми ветрами, бедняк-индеец Кино с женой и сынишкой, которых едва мог прокормить опасным ремеслом – добычей жемчуга со дна морского; как он выловил однажды невиданную, сказочно прекрасную жемчужину и что из этого вышло. 


Страница 21 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20  [21]  22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты