Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

«Профессия миссис Уоррен» – пример того, как овладели причудливой манерой Бернарда Шоу мастера кашкинской школы. И это лишь одна грань мастерства Нины Леонидовны. Но при всей его многогранности, кажется, трудно поверить, что в ее же переводе уже несколько поколений читают книгу совсем, совсем иного звучания – «Маугли»! 

«Книга джунглей» существовала на русском языке еще в дореволюционных изданиях. Собрание сочинений Киплинга выходило отдельными выпусками, потом их полагалось переплетать по томам. Помнится раннее детство, нежно любимая книжица в бумажной обложке, и хорошо помнится: никак не удавалось выговорить первое «слово» волка-отца, возгласАугрх!Так и было напечатано, по неподражаемой тогдашней наивности повторили буква за буквой Augrh – не только мы в четыре-пять лет, папа-волк тоже этакого бы не выговорил. Апо сути своей оно куда проще, равнозначно нашемуУф!илиРр-р! 

Были и переводы более поздние, в том числе казенно-буквалистские. Читая малышу вслух, приходилось тут же переводить их с канцелярита на русский, иначе ребенку не понять. 

Помню и такое. Медведь Балу объясняет своему нерадивому ученику: надо твердо знать все законы и великие слова всех звериных племен, тогдани одна нога не поднимется на тебяв джунглях. Переводчик не учел, что ногу зверь поднимает в других случаях, а грозна и опасна еголапа. 

Взамен таких, с позволения сказать, переводов и воссоздала по-русски «Маугли» для наших ребят Н.Дарузес. Что ни страница, то щедрые россыпи отличных, выразительных слов и речений. А главное, верны, убедительны образы и нравы пестрого населения джунглей. Читать эту книжку наслаждение. Но, кроме того, любопытно и поучительно хоть накоротке сравнить ее с одним (и не самым старым) из прежних переводов. 

Вот на первой же странице появляется шакал Табаки. В том переводе он –маленькаятень спушистымхвостом. Очень мило, так может выглядеть и котенок. Н.Дарузес для эпитетов little и bushy выбрала другие слова:низенькаятень скосматымхвостом, сразу ощущаешь другой облик и характер. Шакал – блюдолиз, вовсе он не симпатичен. Он не просто визжит, как в прежнем переводе, ахнычет (whine).Он прибедняется: для такогоничтожества,как я (for so mean a person), и голая кость целый пир. В старом переводе С.Займовского (М., 1934) – для такойничтожной особы!Слова не просто не сочетаются, они воюют друг с другом, а все потому, что буквалист втащил в русский текст person в первом значении! 

При такой дословности опять и опять возникает нелепица. «Счастье и крепкие белыезубы да сопутствуюттвоим благороднымчадам!» – это не только безвкусная пышность, это еще и смешно. Первое значение глагола go – идти, но чтобызубыкому-тосопутствовали! ..У Н.Дарузес go with, разумеется, просто пожелание: Удачи и крепких белых зубов твоим благородным детям! 

Табаки хвалит волчат в глаза и рад, чтосмутилэтим волков-родителей. Уж такова шакалья природа: сглазить, причинить вред (mischief),накликать бедудля него удовольствие. Отец Волк выгоняет его из логова, у Займовского – Довольно тынаделал зла.В подлиннике на этот раз другое слово – harm, но Н.Дарузес не упускает случая продолжить игру слов (это ведь не всегда удается), у нее – Довольно тынамутилсегодня. А позже за вредный нрав Багира назовет Табаки mischief-maker,смутьян. 

Отец Волк с презрением отзывается о Шер Хане, которому вздумалось естьчеловечину– конечно же, не дословно, как в старом переводе,есть человека!А разъяренная Мать Волчица честит тигра fish-killer, буквально – убийца рыбы, у Займовского длинно, неестественнопожиратель рыбилягушек– разве это похоже на гневный возглас? У Дарузес кратко, зло –рыбоед! 

Вот впервые приходит к волкам голенький (naked) смуглый ребенок…мягкий, весь в ямочках крохотный живой комочек.Такой милый, теплый образ никак не создать бы, перенеся из подлинника на русскую страницуатом.Передано не слово, а облик трогательного крохотного существа, заключенный здесь в английском atom. 

С. Займовский здесь тоже отошел от буквальности, но впал в сюсюканье:нежнейший пухленький крошка.У Дарузес – ни ложной выспренности (вспомните:особа, сопутствует чадам),ни слащавости. Ее переводу, как работам всех кашкинцев, присущи вкус, такт, чувство меры. 

«Человечий детеныш? Ну что же… я за детеныша…Я не мастер говорить,но говорю правду» – так и слышишь неторопливую, обстоятельную, немного неуклюжую речь медведя Балу (у Займовского опять выспренно, книжно:У меня нет дара слова).И мягко мурлычет Багира: «Стыдно убиватьбезволосого детеныша». Буквально – и у Займовского –голого,то же самое naked. Но ведь это уже не от автора, а глазами зверя Маугли у Дарузес увиден неголеньким,абезволосым,очень верный взгляд. 

И Багира продолжает: «Балузамолвил за него слово» (had spoken in his behalf, у Займовского буквально, казенно: говорилв его пользу! ),а пантера предлагает вечно голодным молодым волкам выкуп – только что убитого буйвола, чтобы малыша оставили в живых: «Разве это так трудно?», Is it difficult? – и у Займовского дословно: разве это трудно? Мастер же вставляет коротенькоетак,и оно-то придает мурлыканью пантеры мягкость и вкрадчивость. 

Займовский точно копирует сложный строй английской фразы, да еще вставляет кое-что лишнее. Выходит казенно, громоздко: Когда вождю Стаислучаетсяпромахнуться на охоте,тоего называют Мертвым Волкомвсе время,пока он живет, чтодлится, впрочем,недолго. Еще и прибавлено тяжести, выделенных слов в подлиннике нет! У Дарузес сжато, свободно и естественно, «от противного», безошибочно выбранным речением: Когда Вожак Стаиупустит свою добычу,его называют Мертвым Волкомдо самой смерти, которой не приходится долго ждать. 

У каждого обитателя джунглей своя речь и своя повадка, и это безошибочно выражено в переводе мастера. Эпически величаво повествует слон Хатхи о том, как в джунгли пришел Страх, – и суетятся, бестолково болтают обезьяны. Н.Дарузес и называет ихболтуньями, говорунами,конечно же, она не передавала speaker первым, обычным для формалиста словоморатор. 

Слово окрашивается по-разному, смотря к кому оно относится, в чьи уста вложено и каким чувством продиктовано. 

По-английски cub – это всякий маленький звереныш. В джунглях маленького Маугли зовут man’s cub,человечий детеныш.Но когда его, уже подростка, приняв за оборотня, изгоняют из деревни люди, wolf’s cub звучит совсем по-иному, полно злобой и страхом – даже не волчонок, новолчий выкормыш! 

Больше тридцати лет живет перевод Нины Леонидовны Дарузес. Все мы знаем чудо-историю Маугли: кто читал ее сам, кто читает детям или уже внукам. Все помним, как ведут себя и разговаривают Киплинговы звери – в полном согласии со своим волчьим ли, медвежьим, тигриным, шакальим или обезьяньим нравом. И остается только восхищаться талантом и артистизмом переводчика. 

От Джойса до Голсуорси 

 

Я не осмелилась бы выделять кого-то в коллективе кашкинцев, в большинстве они, и пройдя «годы учения», остались верны себе и своей профессии, еще долго работали бок о бок. То было удивительное содружество людей, требовательных друг к другу, но прежде всего каждый – к себе самому. Однако не раз мне доводилось слышать: с особенным чувством они вспоминали Игоря Романовича. 

Человеческая и творческая судьба молодого мастера оборвалась трагически рано, в самом начале, и горько, что успел он сделать слишком мало. Но не так давно у нас переиздан сборник рассказов Дж.Джойса «Дублинцы» и по справедливости восстановлено имя И. Романовича, напечатаны два его перевода. 

С Джойсом, чье новаторство, своеобразие, сверхсложное письмо вызвали тогда в мировой литературе и критике ожесточенные споры, познакомили нас в середине 30-х годов именно кашкинцы. И опять-таки совершили открытие и подвиг, потому что писатель этот был слишком непривычен и для перевода безмерно труден. 

Приведу лишь несколько примеров того, как богата, щедра и раскована в своей не формальной, а по существу верности подлиннику была манера И.Романовича. 

Двое мальчишек, герои «Встречи», сбежали с уроков. Сам рассказчик – не то чтобы уж очень паинька, но мальчик воспитанный, явно из добропорядочной, верующей ирландской семьи – изрядно уступает своему приятелю Мэхони в удали. Тот прихватил с собой рогатку, сплошь сыплет жаргонными словечками, а преподобного отца Батлера называет «старым козлом» (Old Bunser). И чуть дальше Мэхони говорит о третьем парнишке: «Так я и знал, что Толстяксдрейфит». 

Речь непринужденная, естественная для мальчишек. А это была не шутка – полвека назадтакпередать подлинник, хотя бы неслыханно дерзкое в устах юного католика прозвище священника. И про Толстяка буквально можно было бы (куда скучнее) сказать, что он струсит, испугается (Fatty’d funk it). Но не только в словарях, доступных переводчику в 30-х годах, даже в словарях современных доброй половины Джойсовых жаргонных словечек не найти! И убедительные находки переводчика рождены были проникновением в подлинник, живым пониманием обстоятельств и характеров. 

Другой рассказ в переводе И.Романовича – «Милость божия» – резко сатирический. 

Изрядно упившегося джентльмена, коммивояжера, приятели доставили домой, к жене. Одному из них она говорит: Я знаю, вы ему настоящий друг,не то что иные прочие.Они только на то и годятся, чтобы не пускать его домой… пока онпри деньгах.Друзья,нечего сказать!В подлиннике ее речь негладкая, не очень правильная – и в переводе вся интонация безукоризненно достоверна. 

То же и в речи остальных персонажей: конечно же, думают и говорят они не пивная, апивнушка, наклюкались, спровадили,не просто невежды, адуралеи (главный геройвеличал– а не называл! – их также деревенскимичурбанами),дрались так, чтоклочья летели, никудышныелюди. Или (о старой системе воспитания): Без всяких этих современныхвывертов… никакихроскошеств… 

Что ни реплика, то выразительная, меткая характеристика говорящего. 

Завершение рассказа – проповедь священника-иезуита, вполне достойного и самой церкви, и ее прихожан, среди которых почетные места занимают ростовщик, владелец трех ссудных касс и тому подобные выдающиеся деятели местного масштаба. К столь почтенной пастве желают приобщить главного героя его не менее достойные приятели (в их числе служащие полицейского управления и судейские крючки, во внеслужебное время – такие же гуляки и выпивохи). Немудрено, что и проповедь священнослужителя выдержана в духе, равно близком как самому пастырю, так и прихожанам: 

«Он пришел говорить с деловыми людьми, и он будет говорить с ними по-деловому… Он их духовный бухгалтер; и он хочет, чтобы каждый из его слушателей раскрыл перед ним свои книги, книги своей духовной жизни… 

Иисус Христос милостивый хозяин. Он знает наши грехи…» – продолжает сей пастырь, усердный приказчик в храме, где торгуют спасением душ. И под конец призывает слушателей: «Да будут они честны и мужественны перед Богом.Если их счета сходятся по всем графам,пусть они скажут: „Вот, япроверил мои счета…“» И понимая, что в счетах совести, как и в счетах торговых, его паства способна смошенничать, предлагает уповать на то, что милость божия неизреченна, и отчет перед «милостивым хозяином» призывает закончить обещаниемпривести в порядок свои счета. 

Так кончается эта едкая антиклерикальная сатира. Яснее ясного: с церковной кафедры торгашам проповедует торгаш – и в переводе отчетлива каждая ядовитая, звонкая, как пощечина, нота. 

Но И.Романович успел показать себя очень разносторонним художником перевода, были в его палитре и совсем другие краски. Он переводил не только прозу, но и стихи, и один из великолепных образцов – стихотворение Уилфрида Дезерта в «Саге о Форсайтах» Голсуорси (роман «Серебряная ложка»). Оно заслуживает того, чтобы привести его полностью. 

When to God’s fondouk the donkeys are taken –Donkeys ofAfrica,Sicily,Spain–If peradventure the Deity waken,He shall not easily slumber again.Where in the sweet of God’s straw they have laid them,Broken and dead of their burdens and sores,He, for a change, shall remember He made them–One of the best of His numerous chores–Order from some one a sigh of repentance–Donkeys of Araby,Syria,Greece–Over the fondouk distemper the sentence:«God’s own forsaken – the stable of peace». 

 

И вот перевод: 

В час, когда к божьей стекутся маслинеОслики Греции, Африки, Корсики,Если случайно проснется всесильный,Снова заснуть не дадут ему ослики.И, уложив их на райской соломе,Полуживых от трудов и усталости,Вспомнит всесильный, – и только он вспомнит,Сердце его преисполнится жалости:«Ослики эти – мое же творение,Ослики Турции, Сирии, Крита!» -И средь маслин водрузит объявление:«Стойло блаженства для богом забытых». 

 

Удивительно, как чуток был переводчик, как верно передал он и музыку, и грустный, мягкий юмор подлинника, и его подтекст. Уж наверно, читатель чувствует: не только о четвероногих богом забытых исстрадавшихся тружениках тут речь… 

Игорь Романович переводил поэтов очень разных: от такой крупной фигуры в английской литературе, как Т.С.Элиот (поэма «Бесплодная земля»), до безвестных поэтов. И в поэзии, и в прозе он был по-настоящему талантлив. И очень, очень жаль, что он не успел сделать больше.* * * 

Сборник «Дублинцы», одна из самых ранних работ кашкинского коллектива, и сейчас поражает удивительной свободой и красочностью речи. Вот «Облачко» в переводе Марии Павловны Богословской. Если не знать, что это перевод, поневоле обманешься, кажется, будто эта проза создана прямо по-русски. 

Галлахерпошел в гору.Это сразу было видно по егоповадкам завзятогопутешественника… иразвязномутону… (у него)золотое сердце…Не шутка– иметь такого друга. 

Все это – из первого же короткого абзаца, и во всем та прекрасная, ключевой чистоты простота и ясность, какая доступна, казалось бы, лишь таланту, творящему свое родное, на родном языке. Даже не верится, что переводчику хоть изредка приходилось заглядывать в словарь, искать соответствий подлиннику. 

Галлахера обычно называлишалопаем(wild).И верно… – так, очень к месту, совсем непривычно передано привычное of course. Занимал деньгинаправо и налево (borrowedmoneyonallsides).«Одна минута перерыва, ребята, – говорил онбеспечно.– Дайте мне пораскинуть мозгами». Последняя находка просто неподражаема! В английском языке немало оборотов со словом cap (шапка): черную шапочку (black cap) надевает судья, объявляя смертный приговор, dunse’s cap (дурацкий бумажный колпак) надевали в наказание лентяям-школьникам, Fortunatus’s cap – волшебная шапочка, исполняющая любое желание владельца (вспомним нашу сказочную шапку-невидимку).Where’smyconsideringcap– остроумное изобретение Джойса – буквально где моя соображательная шапка, то есть примерно где моя сообразительность, и непринужденным «дайте пораскинуть мозгами» Мария Павловна сполна передала интонацию и эмоциональную окраску подлинника. 

Еще из речи того же Галлахера: «Чего твоя душа просит?» (Whatwillyouhave?),«Я сегодня видел кое-кого из старойшатии» (old gang), «Ну уж,доложу я тебе!Не для такихбожьих коровок,как ты» (Hot stuff!Notforapiouschaplikeyou),«Я женюсь только на деньгах… или –слуга покорный» (orshewon’tdoforme).* * * 

Без конца можно бы цитировать «Красное и черное» в переводе М. Богословской и С. Боброва. Почти полвека назад по сравнению со старым переводом это было открытие: блестяще переданы не только основные «цвета времени» (как определил это в своей книге о Стендале известный литературовед А.Виноградов) – переданы малейшие оттенки Стендалевой палитры. Жива, достоверна речь каждого персонажа, будь то грубый мужлан или лукавый иезуит, набожная провинциалочка, страдающая от того, что не удержалась на стезе добродетели, или великосветская красавица. А как раскрыт внутренний мир самого Жюльена Сореля, мир тончайших душевных движений во всей внезапности их переходов! Так верно и правдиво передать все это в переводе можно было, лишь в совершенстве владея стихией русского слова. 

Одна оговорка. Обычно у кашкинцев переводы, сделанные не одним, а двумя мастерами, – это дуэты равных. Мне посчастливилось видеть, как работала В.М.Топер – редактор «Красного и черного», и, справедливости ради, не могу не вспомнить: в дуэте переводчиков Стендаля первой скрипкой бесспорно была Мария Павловна.* * * 

Вспоминается и другое: в «Саге о Форсайтах» один из самых богатых по разнообразию языка – ее перевод романа «В петле». Вполне реалистически, подчас беспощадно выписан Сомс, цинично преследующий сбежавшую от него Ирэн, а затем расчетливо выбирающий себе в жены подходящую мать для будущего наследника, столь же убедительны портрет и речь его избранницы: кокетливая француженка Аннет не менее расчетлива – вся в мамашу, деловитую владелицу ресторана. Соответственно все они поступают и разговаривают в переводе. 

По-иному насмешливы характеристики другой пары. «Светский человек» в кавычках Монтегью Дарти, беспутный гуляка, часто сбивается на жаргон лошадника – и не только на скачках (лошадка классная… ставлю в лоб, на первое место), но и дома. Заплетающимся языком заявляет он жене, что емусовершенно наплевать, ж-живет она или н-не живет, покуда она не скандалит… Если он не имеет права взять жемчуг, который он ей с-сам подарил, то кто же имеет? (Жемчуг жены он подарил своейдевочке).Если Уинифрид в-возражает, он ей перережет горло.Ачтотуттакого? What was the matter with that? 

А у его чопорной супруги Уинифрид, урожденной Форсайт, когда события застают ее врасплох или лопается терпение, с языка срывается какая-нибудь новинка, к примеру, здесь же, в ответ мужу: «Ты, Монти, предел всему». (Несомненно, это выражение употреблялось впервые – так-то под влиянием обстоятельств формируется язык), – с усмешкой в скобках замечает Голсуорси. 

Следующее поколение – бойкий беспечный Вэл, милая своенравная Холли, упрямица Джун – крохотный сгусток напористой энергии, из лучших побуждений бестактно встревающая во все чужие дела, – обрисованы в другом ключе и чаще всего вызывают добродушную улыбку. Нельзя не оценить уже одно название главы о знакомстве Вэла с Холли: «The colt and the filly», буквально – Жеребенок и молодая кобылка, в переводе –Стригунок находит подружку. 

А для Ирэн и Джолиона, в полном согласии с автором, переводчик подбирает мягкие, пастельные тона, всюду соблюдается интонация Голсуорси, чаще всего лирическая, тонко поэтичная. 

Дарованию М.Богословской равно подвластны были и классика, и современность. О Стендале я уже упоминала. Также с участием С.Боброва перевела она «Повесть о двух городах» Диккенса, три пьесы Шоу. Кроме рассказов в сборнике «Дублинцы» среди ее работ роман того же Джойса «Портрет художника в юности» и «Осквернитель праха» Фолкнера. Вот автор, который, как и Джойс, недаром считается у переводчиков одним из труднейших, но «Осквернитель праха» переведен воистину блистательно!* * * 

Какими малыми, незаметными штрихами порой достигается цельность картины, психологического образа! Сейчас про многое, пожалуй, скажут – это, мол, пустяк, естественный ход мысли. Не устану повторять: полвека назад до таких малостей надо было еще додуматься, дойти художническим чутьем. 

Вспомните «Лебединую песню» Сомса в «Саге о Форсайтах» (перевод М.Лорие). Как нагляден и убедителен воссозданный по-русски образ. Долго Сомс был бесчеловечно сухим, жестоким в своем себялюбии собственником, а вот смерть его человечна. Сперва он кидается в огонь, спасаясвоикартины, но ведь они теперь для него выше, чем просто собственность, это – искусство, которое он научился понимать и любить. А потом он кидается навстречу смерти, опять же спасаясвое,ноэтаценность воистину дорога, самое высокое: жизнь и будущее дочери. Поневоле вместе с автором прощаешь под конец многое этому собственнику, когда он, ставший в страдании добрее и мудрее, требует от нее последней платы – уже не в силах сказать ни слова, одним только взглядом, который «становился все глубже». И, поняв силу и смысл этого взгляда, Флер вдруг говориткак маленькая:Yes,Dad;Iwillbegood.У Марии Федоровны Лорие единственно верное, притом близкое даже по звучанию: Да, папа,я больше не буду.Разве лишь закоренелый формалист былых времен сделал бы не от противного, а буквально: «Я буду хорошая (послушная)». Но сколько в переводе «Саги» животворных искорок, которые добыть было куда труднее. 

Прежде всего ими-то и создает М.Лорие в «Пробуждении» и внешний и, главное, психологический портрет маленького Джона Форсайта. В мальчугане пробуждается ощущение любви и красоты, просыпается будущий поэт. И с первых строк найдены интонации, слова, приемы, благодаря которым звучит в нужном ключе вся мелодия – детская и вместе с тем поэтичная. 

Волосы егосветились, светилисьи глаза – это здесь вернее, чем блестели или сияли, как чаще всего переводится shine, ведь Джон сам поистине – светлая душа. И хотя в подлиннике не прямой повтор, a his hairwasshining, and his eyes,по-русски естественнее делать не буквальнои глаза (тоже),а повторить глагол. 

Ты меня любишь? – спрашивает мальчик, и мать, разумеется, отвечает, что любит. Ему этого мало, он допытывается:Очень-очень?И ответ:Очень-очень.Английское Ever so передано единственно верным русским оборотом – естественным для ребенка удвоением. 

То же – когда Джона мучит кошмар: he – he – couldn’t get out –никак-никакне мог вылезти. 

Тот же прием – когда Джону не спится, мешает лунный луч: вошел в комнату и вот двигается к немумедленно-медленно,как будто живой (ever so slowly). Слушая игру Ирэн на рояле, мальчик еще и лакомится пирожным: от него музыкастала гораздо лучше,объясняет он матери, и очень правильно в его устахлучше,а некрасивее,хотя в подлинникеIt made (оно сделало!) музыкуever so more beautiful.А как великолепно начинаются в переводе самые первые в жизни Джона стихи: Луна былалунистая.Themoonymoon.Он ведь сам сочинил это (хотя в английском и есть значение moony – лунный, освещенный луной), и русская находка передает всю неожиданную прелесть его первого поэтического ощущения. 

О матери: Она былаочень нужная– вместо буквальногодрагоценная (precious)дан доподлинно ребячий оборот, Джон ведь в разлуке с матерью, она ему сейчас нужна даже больше, чем всегда. А вернувшийся после той же разлуки отец в глазах сына таков, каким помнился, –совсем как настоящий (exactly like life).Джун настолько старше Джона, что он и называет-то ее тетей, а не сестрой, so oldthatshehadgrownouttherelationship– уж конечно, не к месту было бы дословноепереросла эту степень родства (выросла из). В переводе очень верно и по существу, и по интонации:до того старая, что уже не годится в сестры. 

Достоверен и образ нянюшки с ее просторечием: она полагает, что общество других детей пошло бы Джонуочень даже на пользу (would do him a world of good),а о причудах мальчугана в переломную для него весну сказано:сильно досталосьегоколенкам,костюмам и нянюшкиномутерпению (…spring,extremelyhardonhis kneesи т. д.) – разумеется, скучно и книжно в применении к ним обоим было бы какое-нибудьисключительно,крайне труднаяилитяжелаявесна! 

Мать вынимает из чемодана пакеты, еще не известно, что в них, но ясно: привезены подарки, и потому пакеты не подозрительны (suspicious), азаманчивы. 

Джон рассказывает, что Джун водила его в церковь. I came over so funny – оборот очень не прост, в переводе емустало так странно. 

– Ты всех любишь? – спрашивает сына Ирэн, и он, подумав, отвечает:Немножко – да.Конечно же, не мог он ответить что-нибудь канцелярское вроде «до известной степени», хотя буквалист, возможно, побоялся бы уйти далеко от up to a point. А для маленького Джона этонемножковполне естественно, и правильно, что вскоре оно возникает в его речи из другого, но близкого по интонации оборота: I don’t want to grow up much: Я не хочусовсемвырасти,только немножко.И так же естественно, когда он просит разрешения оставить на ночь дверь спальни приотворенной,егообычным словом отвечает мать: Just a little – Да,немножко. 

Джон переспрашивает, почему родители не ходят в церковь – Why don’t you. Здесьdoвсего лишь заменяет глагол, который по-русски в речи, тем более детской, повторять незачем: и переведено неПочему не ходите,а просто:А почему?Еще один из мельчайших приемов, которыми достигается правда разговора и образа. 

Мать говорит о Джоне отцу: he’simaginative,у негобогатое воображение.А перед тем мальчик берет на кухне ломтик сыра, печенье, две сливы – достаточно припасов для игры, для шлюпки, чтобы съесть их in someimaginativeway– то же слово передано иначе: он съедает все этокак-нибудь поинтереснее. 

Интонацией передается обычный в английском курсив.Ну и силачты, Джон, Youare strong– охнула Ирэн, когда сынишка стиснул ее в объятиях,Ну и загорел жеты,Youarebrown– слова отца. Но всего важней в «Пробуждении», конечно, интонации самого мальчика. 

«Открытие, что мать его красива, было тайной, которую, он чувствовал, никто не должен узнать» – тут радует итайна,заменяющая классическое по законам чужого языка местоимение (Thediscoverythathismotherwasbeautifulwasonehefeltmustabsolutelybekepttohimself),радует и ход от противного: буквальноедержатьтайну, открытиепро себя,пожалуй, еще свойственно взрослому, но едва ли мальчику. По той же причине, к счастью, обошлось безабсолютно,хотя вообще иностранных слов в «Саге» немало, их еще избегали не всегда и не все. 


Страница 20 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19  [20]  21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты