Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

И – развязка… Думаю, каждый, кто читал эту книгу, не забыл: выполнив свою задачу, взорвав мост перед наступающими франкистами, Роберт Джордан лежит на косогоре над дорогой, по которой приближается вражеский отряд. У него сломана нога. Он не хотел, чтобы отступающие партизаны взяли его с собой, не хотел стать обузой, задержать отход, подвергнуть их лишней опасности. Нет, он хочет их прикрыть огнем своего автомата и задержать врага, это – последнее, что в его силах. Но ему и самому грозит страшное: попасть в плен, под пытки. Можно оборвать боль, избежать пыток, покончив с собой. Ведь вот когда-то покончил с собой его отец, да и здесь, в тылу врага, не так давно той же спасительной пулей избавил себя от грозящей сейчас Джордану участи его товарищ, тоже раненый боец из интербригады. И вот она близится, развязка – нарастает боль, идет жестокая внутренняя борьба. 

«Плохо ты с этим справляешься, Джордан, сказал он. Плохо справляешься. А кто с этим хорошо справляется? Не знаю, да и знать не хочу. Но ты – плохо. Именно ты – совсем плохо, совсем плохо, совсем. По-моему, пора. А по-твоему? 

Нет, не пора.[В этом отрывке курсив Хемингуэя.– Прим.авт.]Потому что ты еще можешь кое-что сделать. Пока ты еще знаешь, что именно, ты это должен сделать. Пока еще помнишь об этом, ты должен ждать.Идите же!Пусть идут!Пусть идут! 

…Думай про Мадрид.Не могу.Думай про глоток холодной воды.Хорошо.Вот так оно и будет. Как глоток холодной воды.Лжешь.Оно будет никак. Просто ничего не будет. Ничего. Тогда сделай это.Сделай.Вот сделай. Теперь уже можно. Давай, давай.Нет, ты должен ждать.Ты знаешь сам.Вот и жди. 

…Я больше не могу ждать, сказал он. Если я подожду еще минуту, я потеряю сознание… 

…Но если ты дождешься и задержишь их хотя бы ненадолго или если тебе удастся хотя бы убить офицера, это может многое решить… 

…Ладно, сказал он. И он лежал спокойно и старался удержать себя в себе, чувствуя, что начинает скользить из себя, так иногда чувствуешь, как снег начинает скользить по горному склону, и он сказал: теперь надо спокойно, только бы мне продержаться, пока они придут». 

И он дождался врагов. 

«Он теперь вполне владел собой и долгим, внимательным взглядом обвел все вокруг. Потом он посмотрел на небо. На небе были большие белые облака. Он потрогал ладонью сосновые иглы на земле и потрогал кору дерева, за которым лежал. 

Потом он устроился как можно удобнее, облокотился на кучу сосновых игл, а ствол автомата прижал к сосне. 

(И последние величавые в своей скупой строгости аккорды этого мужественного ожидания и всей книги.) 

…Роберт Джордан лежал за деревом, сдерживая себя, очень бережно, очень осторожно, чтобы не дрогнула рука. Он ждал, когда офицер выедет на освещенное солнцем место, где первые сосны леса выступали на зеленый склон. Он чувствовал, как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю». 

Смею сказать: вопреки известному утверждению Жуковского, что переводчик прозы – раб, Н.Волжина и Е.Калашникова воссоздали по-русски прекрасную книгу «По ком звонит колокол» отнюдь не рабски, но как достойные соперники мастерству автора. 

Так же на равных сумели потягаться с Хемингуэем и другие кашкинцы. Но всего не охватишь. Я только упомянула важнейшие романы, не коснулась «Пятой колонны» с блистательным сценическим диалогом, страстных репортажей с испанских фронтов 1936–1938 годов и еще очень, очень многого. Мне лишь хотелось в меру сил показать, каков в переводах, вернее, как говорят о больших пианистах, висполнениимастеров такой разный, разный, разный Хемингуэй. 

Многоликость таланта 

Теперь взглянем с другой стороны: как один и тот же мастер перевоплощается в самых разных, очень несхожих между собой писателей. 

Я уже говорила об О.Холмской – переводчице Хемингуэя. А вот в ее исполнении Диккенс. 

Среди романов Диккенса, воссозданных по-русски кашкинцами, особое место занимает своеобразный детектив, широко известный у нас еще и благодаря телевидению, – незаконченная «Тайна Эдвина Друда». Создавалась «Тайна» художником в расцвете зрелости, сам Диккенс считал ее некоей новой для себя ступенью, и здесь от переводчика потребовалось находчивости и разнообразия красок, быть может, даже побольше обычного. 

В переводе О.П.Холмской достоверно и притом легко, непринужденно переданы прихотливейшие, неожиданные переходы от просторечия к выспренности, от язвительности к лирике. 

Речь каждого персонажа звучит в своем ключе. 

…дела-то плохи, плохи,хуже некуда… Ну вот тебе, милый, трубочка! Ты только не забудь – цена-то сейчас на рынкестрах какаявысокая…Ох, беда, беда, грудь у меня слабая, грудь у меня больная (О me, О me,mylungsisweak…isbad)… трубочкуизготовить… А уж онпопомнит… 

Так болтает старуха, торговка опиумом, содержательница притона для курильщиков, на первый взгляд воплощение старческой немощи и льстивой угодливости, а по сути фигура довольно загадочная, даже зловещая. По английской традиции просторечие выражается чаще всего ошибками грамматики и произношения (ye’ll вместо you’ll, dreffle вместо dreadfully). По-русски оно передано словами и оборотами:грудь слабая,а нелегкие, страх какаяи т. п. – и это самый верный и убедительный способ. 

У Диккенса нередко кто-то говорит неграмотно, неправильно, а кто-нибудь другой или сам автор эту неправильность примечает. Тем самым она подчеркнута, существенна вдвойне, и ответственность переводчика двойная. В «Тайне…» это встречается на каждом шагу и, кажется, ничуть не затрудняет О.Холмскую: 

– Он, видите ли,стал вдруг не в себе… 

– Надо говорить «ему стало не по себе», Топ. А «стал не в себе» это неудобно – перед настоятелем… 

В подлиннике игра на ошибке в форме глагола (he has beentook a little poorlyисправляют наtaken),в переводе один естественный, живой, но не очень уважительный оборот (разговор-то идет при почтенной особе, при настоятеле) заменен другим оборотом, тоже естественным, живым, но не столь просторечным. Тот же прием дальше: 

…Так точно, сэр, не по себе, – почтительно поддакивает Топ. – …Видите ли, сэр, мистер Джаспер до тогозадохся (wasthat breathed)… 

– На вашем месте, Топ, я не стал бы говорить «задохся»… Неудобно – перед настоятелем. 

– Да, «задохнулся» (breathedtothat extent)было бы, пожалуй, правильнее, – снисходительно замечает настоятель, польщенный этой косвенной данью уважения к его сану. 

Подобные примеры непринужденной игры можно приводить десятками. 

Топ продолжает описывать «припадок» мистера Джаспера, главного героя (злодея) романа: Память у негозатмилась(grew Dazed).Это слово Топ произносит с убийственной отчетливостью (и курсив тут авторский!)… – дажебоязнобыло на него смотреть… Ну, я его усадил,подал водицы,и онвскоростивышел из этогозатмения(However,alittletimeandalittlewaterbroughthimoutofhisDaze).Мистер Топ повторяет этот столь удачно найденный оборот с таким нажимом (прибавляет автор), словно хочет сказать: «Ловко я вас поддел, а?Так нате ж вам еще раз!» 

Красочно разговаривает и жена Топа: Да вам-токакая печаль, – в ответ на комплимент чуть смущенно обрывает она Эдвина. – …думаете, все Киски на свететак и прибегут к вам гурьбой,стоит вам толькокликнуть! 

Киска (Pussy)– ласковое слово и по-английски, и по-русски, тут пока нет ничего необычного. Но вот Эдвин на радостях восклицает о своем дядюшке и мнимом другеWhatajollyoldJackitis!Наверно, еще кто-нибудь перевел быМолодец! – но, думаю, мало кто, кроме Ольги Петровны, вложил бы в уста жизнерадостного, беззаботного юнца выразительноеМолодчинище! 

В других тонах выписан язвительный портрет краснобая Сапси: 

…он напыщен и глуп; говорит плавно,с оттяжечкой;ходит важно,с развальцем (having a roll inhisspeech,andanotherrollinhisgait– как изобретательно выражено в обоих случаях это roll, буквально – колыхание, раскачивание!); у него круглое брюшко, отчего по жилетуразбегаются поперечные морщинки (уж конечно, не горизонтальные, как сделал бы формалист!) …непоколебимо уверен, что с тех пор, как он был ребенком, только он один вырос и стал взрослым, а все прочие идоныне несовершеннолетние; так чем же может быть этанабитая трухойголова, как не украшением… местного общества? (dunderhead – слово редкое, тут слабовато было бы привычноедубина, болван). 

Ему докладывают о посетителе. 

Просите, –ответствуетмистер Сапси,помаваярукой… 

Еще об этом болтуне, которогособственное велеречие привело в какое-то самозабвение:К концу своей речи мистер Сапси все более понижал голос, и веки его слушателя все более тяжелели, глаза слипались… 

– С тех пор, – продолжает мистер Сапси… – с тех пор япребываю в том горестномположении, в котором вы меня видите; с тех пор я безутешный вдовец; с тех порлишь пустынный воздух внемлетмоей вечерней беседе… 

Каждая мелочь зрима и убедительна, чего стоит пышное, старинное и, увы, всеми забытое –помавая! 

Совсем иные краски создают другой образ, перед читателем Невил и Елена, брат и сестра – оба черноволосые, со смуглым румянцем… оба чуть-чутьс дичинкой,какие-тонеручные (somethinguntamedaboutthemboth– оборот непростой, примерно: какая-то в обоих неприрученность); сказать бы – охотник и охотница, но нет, скорее это их преследуют, а не они ведут ловлю. Тонкие, гибкие, быстрые в движениях; застенчивые, но не смирные; с горячим взглядом; и что-то есть в их лицах, в их позах, в их сдержанности, что напоминает пантеру, притаившуюся перед прыжком, или готового спастись бегством оленя… 

И выразительная характеристика их опекуна, филантропа из тех, которые, по словам одного персонажа, …так любят хватать своего ближнего за шиворот и, если смею так выразиться,пинками загонять его на стезюдобродетели (bumping them intothepathofpeace)… 

…может быть, ине совсем достоверно то,что рассказывают про него некоторые скептики – будто онвозгласил однажды,обращаясь к своим ближним: «Ах, будьте вы все прокляты (Curse yours souls and bodies), идите сюда и возлюбите друг друга!», все жеего любовь к ближнему настолько припахивала порохом,что трудно было отличить ее от ненависти (буквально: его филантропия была порохового сорта, по-английски выразительно, по-русски невозможно, в переводе просто великолепно!). 

И вот как говорит об этом субъекте Невил: 

– Моя сестра скорее дала бы разорвать себя на куски, чемобронила перед ним хоть одну слезинку. 

Фамилия сего филантропа Honeythunder, то есть составлена из словмедигром,в переводеСластигрох;…онгромким голосом излагалзадуманный им план:переарестоватьза одну ночь всех безработных в Соединенном Королевстве, запереть их в тюрьму ипринудить,под угрозой немедленного истребления,заняться благотворительностью. 

Да, О.Холмская мастер и в том, без чего (вопреки мнению иных строгих педантов от литературоведения) зачастую обойтись невозможно: в игре слов и передаче имен «со значением». 

Имя юной героини Роза, фамилия Bud. По-русски ни правильное фонетически Бад, ни воспроизведенное графически Буд ровно ничего не значат. В переводе толика сходства –Буттон,и хотятудвоено, читатель поневоле уловит намек на смысл:эта розаеще совсем юная,бутон.Притом она бывает ребячески своенравна, но когда к ней (вернее, к ее портрету) обращаются «мисс Дерзость» (Impudence), в такое обращение по-русски не очень верится, а вот миссДерзилка –вполне убедительно. 

Какую страницу ни возьми, язык перевода богатый, щедрый, чуть отдает стариной – без излишней стилизации ощутима подлинно диккенсовская атмосфера, прошлый век. 

Кто наблюдал когда-нибудь грача, эту степенную птицу, столь сходную по внешности сособой духовного звания (sedate and clerical bird),тот видел, наверное, не раз, как он в компании таких жестепенных,клерикального вида сотоварищейстремитв конце дня свой полет на ночлег, кгнездовьям (he wings his way homeward)… Это – начало второй главы, и весь подбор слов и неспешный ритм фразы безупречны, тут не выделишь какие-то отдельные зернышки, все гармонично и цельно. 

Чуть дальше – пейзаж. 

…дикий виноград,оплетающийстену собора и уженаполовину оголенный, роняеттемно-красные листья на потрескавшиеся каменные плиты дорожек (creeper on the wall has showered half its… leaves, буквально виноград на стене уже уронил половину листьев)… под порывами ветразябкая дрожь пробегаетпоройпо лужицам в выбоинахкамней и по громадным вязам, заставляя их внезапно проливать холодные слезы… 

А начинается роман совсем другим зрелищем, видениями человека, который одурманен опиумом, – и до чего же там все по-другому, не плавно, но обрывочно, лихорадочно, иной ритм, иные краски поражают в переводе и слух, и взгляд: 

Башня старинного английского собора?Откуда тут взяласьбашня английского собора (дословно: как она может здесь быть)… И еще какой-то ржавый железный шпиль – прямо перед башней… Но его же на самом деле нет! Нету такого шпиля перед собором,с какой стороны к нему ни подойди… А дальше белые слоны – их столько, чтоне счесть– вблистающихяркими красками попонах, инесметныетолпы слуг и провожатых (буквально: бесконечное число попон разной расцветки, провожатых…)… Однако башня английского собора по-прежнему маячит где-то на заднем плане –где она никак быть не может… 

Еще картинка: 

…даже и теперь курьерские поездане удостаиваютнаш бедный городок остановки, а с яростными гудками проносятся мимо итолько отрясают на него прах со своих колес в знак пренебрежения… 

И еще: 

Снаружи, на вольном воздухе (in the free outer air),река, зеленые пастбища и бурые пашни, ближние лощины и убегающие вдаль холмы – все былозалито алым пламенемзаката (were reddened by the sunset); оконца ветряных мельниц и фермерских домиков горели как бляхи из кованого золота. А в соборе все было серым, мрачным, погребальным; и слабыйнадтреснутый голос все что-то бормотал, бормотал, дрожащий, прерывистый, как голос умирающего.Внезапно вступили (burst forth– ворвались, даже взорвались, такая внезапность по-русски для церковной музыки, да еще сравнимой с морем, выпала бы из образа) орган и хор, и голос утонул в море музыки. Потом море отхлынуло, и умирающий голос еще раз возвысился в слабой попытке что-то договорить – но море нахлынуло снова,смялоего иприкончило ударами волн (rosehigh,andbeatitslifeout),изаклокоталопод сводами, игрянулоо крышу, ивзметнулось в самую высьсоборной башни. А затем море вдруг высохло и настала тишина. 

Этот перевод – словно оркестр, поразительно разнообразие, гибкость, богатство голосов, инструментов. 

Нельзя обойти молчанием участие О.П.Холмской в том памятном однотомнике Шоу. 

Переводить знаменитого шутника Шоу – задача нешуточная, тут кашкинцам, быть может, даже больше, чем для Диккенса, понадобилась вся гамма человеческого смеха. Сам Шоу с неизменной язвительностью разделил свои пьесы на «приятные» и «неприятные». О.Холмская перевела «Другой остров Джона Булля», «Дома вдовца», и в ее же переводе с сокращениями напечатано было неподражаемое предисловие Шоу к «неприятным пьесам» под названием «Главным образом о себе самом». 

Предисловие это, пожалуй, не менее крепкий орешек, чем пьесы. В начале его Шоу напоминает некое житейское правило: говорят, если до сорока лет ни разу не влюбился, топосле сорока и начинать не стоит. А я, мол, применил это правило ксочинению пьес.Дословно: я сделал, вывел себе из него примерное наставление, руководство на будущее (I madearoughmemorandumformyownguidance).По-русски просто и хорошо:записал себе на память– если я не напишу по меньшей мере пяти пьес, то I had better let playwriting alone,лучше мне совсем не браться за драматургию.В буквальном переводе все это вышло бы громоздко, у Холмской везде непринужденные и притом безукоризненно верные авторскому стилю и тону слова и обороты, естественные русские речения. 

Заинтересовать по меньшей мере сто тысяч зрителей, чтобы драматургией еще изаработать на хлеб (to obtain a livelihood),говорит Шоу, былосвыше моих сил (hopelesslywithoutmypower).Я не любилходовогоискусства, не уважалходовойморали, не верил входовуюрелигию и не преклонялся передходовымидобродетелями. 

Остроумно выбрано слово, верно понято четырежды повторенное автором и очень по-своему им истолкованноеpopular:ведь ни до Первой мировой войны, когда написано было это предисловие, ни до Второй мировой, когда оно переводилось, еще не было в ходу понятиемассовой культуры. 

И дальше во всем сохранен именно дух Шоу, идет ли речь о том, как онсостряпалсвои первыепредлинныероманы (actuallyproducedfivelongworksinthatform);о том ли, чтонормальноезрение, то естьспособность видеть точно и ясно (conferring thepowerofseeingthingsaccurately– заметьте, навязчивыевещи,по-русски излишние, в переводе отсутствуют) – величайшая редкость… и я… представляю собой…редкое и счастливое исключение (I was an exceptional and highly fortunate person optically)…Тут-тоя наконеци понял причину моих неудач на литературном поприще (Iimmediatelyperceivedtheexplanationof my want of success in fiction)– я видел все не так, как другие люди, и притом лучше, чем они. 

Так – страница за страницей: разговорно, просто, изящно, никаких натяжек, ни малейшей тяжеловесности, а она была бы неизбежна при формально точном переводе. И неизбежно умертвила бы позванивающее затаенным смешком и тут же взрывающееся язвительным хохотом живое слово остроумца Шоу. 

Напомню еще жемчужинки в переводе Холмской, взятые, что называется, с противоположных полюсов: «Нищий» Мопассана… и знаменитый «Бочонок амонтильядо» Эдгара По. Тем и отличаются работы мастеров-кашкинцев и среди них О.П.Холмской: в переводе для них словно нет невозможного, нет автора, чей стиль они не сумели бы прочувствовать и передать по-русски. 

От миссис Уоррен до Маугли 

Удивительно разносторонним переводчиком была и Нина Леонидовна Дарузес. Сопоставьте выхваченное наудачу: остро сатирический «Мартин Чезлвит» Диккенса – и рассказы Мопассана, всего-то несколько, но среди них такие значительные, как «Старик» и знаменитое «Ожерелье»; приключения наших друзей детства Тома Сойера и Гека Финна – и один из самых известных жестоко обличительных рассказов О.Генри «Дороги, которые мы выбираем». Богатейшая палитра, нелегко тут выделить что-то «самое-самое», особенно поражающее мастерством перевоплощения. И все же рискну назвать перевод, так сказать, из ряду вон. 

Театральному зрителю хорошо знакома «неприятная», по определению Шоу, безжалостно сатирическая его пьеса «Профессия миссис Уоррен». Вот где Н.Дарузес изумляет глубиной проникновения в своеобычную колючую стилистику автора. 

Надо ли пояснять, что перевод пьесы – искусство еще посложнее, чем перевод прозы: когда читаешь глазами, легче воспринимаешь даже очень сложно построенную фразу, на худой конец можно ее перечитать. Реплику, произносимую со сцены, уж непременно надо построить так, чтобы она не просто прозвучала по-русски, но не оказалась бы мученьем для актера, не пришлось бы ему, что называется, вывихнуть язык, и чтобы на слух она сразу была внятной зрителю. 

В первой же сцене добропорядочный и чувствительный мистер Прэд беседует с юной Виви, тоже вполне добропорядочной, но притом весьма самостоятельной и отнюдь не чувствительной; она покуда понятия не имеет, чем занимается и на какие деньги дала ей образование ее мамаша. 

Прэд.… Как я рад, что ваша матушка не испортила вас! 

Виви.Чем это? 

Прэд.Ну, вас могли выраститьочень чопорной (makingyoutooconventional)… Я всегда опасался, что ваша матушказлоупотребила (would strain)своим авторитетом и воспитает васв самых строгих приличиях… (tomakeyou,буквально: чтобы делать вас! –veryconventional). 

Виви.А разве я вела себянеприлично?(Oh! have I been behaving unconventionally?) 

Прэд.О нет, боже мой, нет! То есть этоне то, что принято считать неприличным (Atleastnotconventionallyunconventionally)… 

Очень выразительно, без формалистического непременного повторения обыграно слово conventional (его корень и обычное значение – приличия, условности). 

Прэд разговаривает учтиво, фраза у него мягкая, плавная: 

– Как это хорошо, что вы заняли третье место на экзамене по математике. Именно третье. Первое место всегда занимает какой-нибудьрассеянный, чахлый юнец, который заучился чуть ли не до смерти (a dreamy, morbidfellow,inwhomthethingispushedtothelengthofadisease– буквальный перевод был бы тут сложен до непроизносимости, а смысл и тон перевода у Н.Дарузес безукоризненно верны). 

Не то – речь Виви, эта бойкая девица изъясняется в полном соответствии со своим нравом: …газетынаперебой кричали (were full– были полны – о студентке, которая)отвоевала первое местоу лауреата (beating the senior – обогнала, победила)…вот мама и вбила себе в голову,что я должна сделать то же (and nothingwouldpleasemymotherbutthatIshould…)… я сказала ейнапрямик,что не стоит тратить время назубрежку (itwasnotworthmywhiletofacethegrindsinceIwasnotgoinginforteaching),разя не собираюсьидти в учительницы… на этоммы с ней ипорешили,хотябез воркотни не обошлось. 

Можно и не приводить сплошь подлинник. Каждый оборот, каждое слово в переводе верны по смыслу и тону, никакой натяжки, все передано живыми речениями, по-настоящему разговорно. Это живость молодого задора, что называется, юношеского максимализма, без малейшей вульгарности. 

Бойкий легкомысленный Фрэнк болтает примерно в том же духе: 

Ядошел до точки (Things came to a crisis– буквалист не отказался бы откризиса! ).Папе римскому (о своем папаше, священнике) пришлось заплатить за меня долги.Поэтомуон сидит теперьна мели (He’s stony broke in consequence – буквальновследствие чего!)… А вас как сюдазанесло (What are you up to…)? …Нет, как это здорово,что вы здесь! (It’seversojollytofindyouhere…) 

Что ни слово – мальчишеский петушиный задор, но грубости, вульгарности нет и здесь. 

А вот миссис Уоррен, мамаша Виви, с самого начала изъясняется по-другому: 

Просто умираю, до чегохочется пить (I’mdyingforadroptodrink)… из молодежи следуетвыбивать эту дурьи еще кое-чтовпридачу (andyoungpeoplehavetogetallthatnonsensetakenoutofthem,andagooddealmorebesides). 

Тут каждая мелочь выдает вульгарную невежественную бабу, прежде всего интонацией передано, что речь ее еще и неправильна, не очень-то грамотна. Под стать ее речи и облику и относящиеся к ней, нередко развернутые и очень выразительные, как всегда у Шоу, авторские ремарки; вот к примеру (налетая– swoops down на достопочтенного Сэмюэля): Да ведь это Сэм Гарднер.Скажите пожалуйста,пастором стал! Не узнаёте нас, Сэм? Это Джордж Крофтс,собственной персоной, только вдвое толще прежнего…(Why, it’s Sam Gardner, gone into the church! Dont you know us, Sam? This is George Crofts, as large as life and twice as natural…) 

А пастор, отвечая, лепечет в смятении – и опять превосходны ремарки: сперва,весь побагровев (конечно, не буквально очень красный –veryred),потомmiserablyconfused–готовый провалиться сквозь землю.Лучше не скажешь. Это куда верней, чем обычное (а здесь было бы до беззубости гладко)отчаянно смущенный.Не забудем, каждая ремарка у Шоу весьма существенна, пьесы его равно предназначены и для сцены, и для чтения. 

Когда Фрэнк пробует любезничать с миссис Уоррен, у нее с языка поминутно слетают не слишком изысканные в устах якобы почтенной особы словечки:Да ну вас!Не ваше дело! – и эти пустячки тоже отлично найдены для Get out и Never you mind (разговорное, но правильное never mind обычно и переводится помягче, напримерне беспокойтесь).Подлинная натура этой особы опять и опять пробивается на свет божий из-под маски добропорядочности:беспутный мальчишка… Ну и нахал,клейма негде поставить,– говорит она Фрэнку. Как же ты ушла,не сказавшись мне?Почем я знаю, куда ты девалась? – так выражается ее материнская заботливость. И конечно, она не стесняется в выражениях, разговаривая со своим компаньоном Крофтсом, который, имея титул баронета, вместе с нею наживается на содержании публичных домов: Мне один мизинец моей дочери дороже, чем высо всеми вашими потрохами (yourwholebodyandsoul).Или: Выхоть и кутила, а скаред (vicious,stingy). 

Но когда она, оскорбленная высокомерием Виви, выкладывает дочке всю правду, без прикрас втолковывает, почему свернула с пути добродетели, в ее грубости появляется пафос обличения, и это тоже сполна передано по-русски. Она и ее сестра Лиз – незаконные дочери злополучной вдовы, торговки рыбой; отца не знает, догадывается, что он был человексытый и гладкий (well-fed).Матьврала,будто бы он былиз благородных (pretended he was a gentleman)– ну, не знаю. А… наши сводные сестры былищуплые,некрасивые,сущие заморыши (undersized… starved-looking), зато честные иработящие.Мы с Лиззабили бы их до смерти,если б не мать, – та нас тожебила смертным боем,чтобы мы их не трогали. 

Такая вот невеселая судьба: сперва честная жизнь, работа по 14 часов в сутки… за четыре шиллинга в неделюна своих харчах;худо было и сестре, ностанет она топиться, как бы не так! (NoriverforLiz,thankyou!).Потом – …неужели нам с Лиз былооставаться в дурах,чтоб другие торговали нашей красотой..?Как же, держи карман! (Not likely!). 


Страница 19 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18  [19]  20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты   
    По материалам wsyachina.com