Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Да, все стало ясно и понятно, а скрытое в этих словах волнение при такой перестановке погасло. Не осталось ни таинственности и неизведанности, ни грусти – ничего, что так важно для настроения автора и героя! 

Что почувствует, что представит себе читатель, если прочтет дословный перевод такой сценки (речь о пассажире ночного поезда): 

«…он тихо поднялся ивпредутренней прохладной тишине,в запахе железа, втемном вагоне стал быстро, деловито собирать свои пожитки»? Уж наверно глаз резнут эти три «в», и сочетается ли –в запахеив вагоне? 

Ну, а если не просто читать слова, а ощутить, что стоит за словом? Если чуть отойти от буквы подлинника: …в предутренней прохладной тишине,в темном вагоне, где пахло железом, –разве так не естественней по-русски? 

Речь идет об опасной охоте, о событиях чрезвычайных. Можно говорить истово, описательно: «Все молчали, не зная, что делать дальше», а можно без всякой плавности, без лишних связок и переходов, даже без местоимений: «Постояли, поразмыслили…» 

Нет, не надо сдавать слова по счету. Истина не новая, еще Цицерон говорил, что в переводе надо словане подсчитывать, а взвешивать.Об этом напоминает, кстати, В. Россельс в предисловии к интересной книге теоретика перевода Иржи Левого, изданной и у нас. 

Можно излагать гладко, скучно: «К его удивлению, никто не был убит», а можно передать как бы внутренним восприятием самого героя:как ни странно, убить никого не убило.И если описаны наблюдения героя: «Вокруг царила полная тишина, ни один звук не нарушал ее», лучше дать изнутри,его ощущением:«И так тихо вокруг… поразительно тихо!» 

Вольность? Да, отчасти. Для старой классики этот прием едва ли годится. А в литературе более современной такая непосредственная интонация прозвучит куда живее и убедительней. 

«И вдруг… тишину разорвал резкий звук выстрела – один, другой, третий. Затем ответное эхо, вдали – крик человека». Все так, все правильно, но длинно, слишком спокойно, нет ощущения, что события внезапны, стремительны. А если так: «Грянул выстрел, другой, третий… прокатилось эхо, кто-то вскрикнул…» 

Ибо – напомню еще раз – у каждого языка свои законы. То, что по законамчужогоязыка неизбежно и наэтомязыке звучит легко и естественно, по-русски зачастую тяжело и ненужно. Наши слова, как правило, длиннее – значит, если переводить дословно, вся фраза получится более громоздкой, рыхлой. И нужно что-то отбросить, что-то перестроить, что-то упростить – как раз для того, чтобы читательвоспринималпереводтак же,как на родине автора воспринимают подлинник. Это не отсебятина. Переводчик не исправляет, не украшает автора, а отдает в его распоряжение все средства своего родного языка, всю его гибкость и многоцветье. Ведь писатель иной страны свободно владеет всеми богатствами своего языка. И пиши он по-русски, он бы, конечно, пользовался не каким-то нейтральным пресным языком с вымученным школьно-гладким синтаксисом и бескрылой, безликой лексикой, а всем арсеналом русских инверсий, речений, образов. 

Можно сказать: «Да, судьба любитподшучивать над людьми». Но короче, образней: «Да, все мыигрушки судьбы». 

Можно: «выпил чайодним глотком», а не лучше ли:залпом?И об охоте лучше неубил,ауложилзверя, и поднялась нестрельба,апальба. 

Скучно сказать о человеке хилом, слабосильном: он явно не в силах даже поднять такой мешок. Куда лучше:носильщик из него никакой (никудышный).Скучно об озорниках: «Они хорошо себя вели» или «вдруг стали послушные», живей – былитише воды, ниже травы. 

Вяло: «человек, который убежал», живее – беглец. 

Женщина сильно исхудала; если перевести буквально, получится: «Ты только посмотри на себя, ты вся прямо прозрачная ивсе кости наружу». Но переводчик, владеющий словом, пишет: «Смотри, как ты похудела,кожа да кости!» 

И стертоенамереннозаменит уже не столь частымнарочноили еще более редкимс умыслом.И помощь у него не простопридет,аподоспеет. 

В резковатом, очень современном тексте молодой герой у такого переводчика скажет не «на это способны толькочудаки», ачокнутые… 

Беглецы боялись, что их обнаружат. Тревога оказалась ложной, и вместо бесцветного «онине тебя искали» один говорит другому: ониприходили не по твою душу. 

Безлико, скучно было бы: герой так боялся появления полиции, так хотел скорее уехать отсюда, что не мог объяснить, что происходит. Информация точная, но разве это художественная литература? И как отрадно прочесть в детской книжке: «Джейми так боялся, чтовот-вот нагрянетполиция, так емуне терпелось унести ноги,что он даже не мог объяснить, откуда такойпереполох». Все это по-настоящему живо, естественно по-русски. 

А вот поистине ловкий ход, найденный одним переводчиком в случае не из самых простых. Бодрый восьмидесятилетний старик говорит семидесятилетнему: «Oh, my dear young (такой-то)…I’mtooold». По-русски обращение «мой дорогоймолодойИкс или Игрек» прозвучало бы здесь только смешно, да еще мешает соседство «я слишкомстар». Первая находка переводчика: «Дорогой мой Икс, я слишком стар,не чета вам». Но тут все-таки есть небольшой просчет: «не чета» говорят обычно в значении «лучше». Естественно это прозвучало бы, скажем, при таком повороте: он еще молодец,не четаиным дряхлым старцам. А здесь вернее: «Я слишком стар,не то что вы, молодежь». 

И главная находка здесь, думается, именно ход «рикошетом», «от противного». 

Этот прием выручает нередко. Вот пример совсем из другой книги. В подлиннике мальчишка abandoned his big-brother attitude.Дословно этого не передашь, и не писать же: перестал держать себя как старший брат! А как ловко «вывернулся» переводчик: «пересталпокрикиватьна сестру,как на маленькую»! 

Есть редакторы, которым подобные «перевертыши», как и любое отступление от буквы подлинника, кажутсявольностью.А меж тем это необходимая переводчику мера свободы. 

О сильном, суровом человеке сказано: в какую-то минуту il laissait sous sa rude ?corce percer l’ange qui avait vain?яu le dragon. Можно перевести: из грубой оболочкивыступилангел. Но для такого неожиданного поэтического образа, да и для самого слова percer это тяжеловесно и скучно. Ведь оно скорее значитпронизать (случалось вам видеть, как сквозь крохотную дырочку в плотной завесе пробивается в темную комнату острый луч света?) 

Можно (предлагали и такое) понять percer более узко и перевести: «из шелухи пробился росток – Человек»! Но ведь пробивающийся росток никак не связан с драконом, это совсем иной образ – да и не вышел образ, распался на части. Переводчик написал: «из грубой оболочки на миг просквозил ангел, победивший дракона». Посыпались возражения: так нельзя, так не говорят! И выручила ссылка на то, что уже существует, на памятные строчки Блока: 

Из невозвратного далекапечальный ангел просквозит. 

 

А вот еще головоломка. В начале «Письма заложнику» Сент-Экзюпери есть образ: Лиссабон как мать – слабая, беззащитная, она верой в призрачное счастье пытается отвести от сына беду. 

По-французски Лиссабон женского рода. Но по-русски… Не может же переводчик переименовать город, даже если это ему нужно позарез! И молодой переводчик в первой журнальной публикации выхода не нашел. Напечатано было так: «Лиссабонулыбалсянесколько вымученной улыбкой; такулыбаются матери,не получающие известий с фронта от сына и пытающиеся спасти его своей верой: „Мой сын жив, раз я улыбаюсь…“ „Посмотрите, как ясчастливиспокоен, – говорилЛиссабон, – и хорошоосвещен…“ …праздничный Лиссабонбросалвызов Европе: „Можно ли делать меня мишенью… Ведь я такбеззащитен!…“» 

И образ пропал, он не убеждает. Ну, а как быть? Оказалось, вывернуться все-таки можно: «И столица улыбалась через силу…СтолицаПортугалии словноговорила:„Смотрите, я такбезмятежна, я такая мирная и светлая… Разве можно на меня напасть… я такбеззащитна!“»Столицаесть поблизости и в оригинале – и вот там по-русски без малейшего ущерба можно сказатьЛиссабон. 

Трудней было «выкрутиться» в «Маленьком принце». Вот появился прекрасныйцветок,его нрав и поведение явно женские. По-французски la fleur женского рода. Мужской род здесь, хоть убейте, невозможен! Но поначалу нельзя прямо назвать цветок розой, принц этого еще не знает. И снова выручила замена: неведомая гостья, красавица. В таких случаях необходимо как-то схитрить, извернуться, чтобы сохранить главное. 

Да простятся мне ссылки на личный опыт, но ведь себя редактируешь больше, чем кого-либо другого, и чужую «кухню» не знаешь так подробно, до мелочей, до последней запятой. Такой опыт куда нагляднее отвлеченных рассуждений. 

«Маленький принц» был переведен когда-то залпом, «для себя», без всякой мысли о печати, но свет увидел и переиздавался не раз. И каждый раз к новому изданию я что-то правлю, меняю, доделываю. 

Что было бы с этой сказкой, если бы в переводе покорно, слово за словом, следовать подлиннику? 

Начать с посвящения. Его пришлось бы перевести так: 

«Прошу прощенья у детей за то, что я посвятилэтукнижкувзрослому.У меня есть серьезноеоправдание:на свете у меня нет лучшего друга, чемэтот взрослый.У меня есть и другоеоправдание:этот взрослый умеет все понять,даже и книги для детей. У меня есть и третьеоправдание:этот взрослыйживет во Франции, ему там голодно и холодно. И ему очень нужно,чтобыего утешили. А если всехэтих оправданийнедостаточно, я хочу посвятитьэтукнижку ребенку, каким был когда-тоэтот взрослый.Все взрослыесначала были детьми (но мало кто из них обэтомпомнит). Итак, я исправляю мое посвящение». 

Прежде всего, слишком много отглагольных существительных, а значит, тяжело и казенно – отсюда мысль заменитьпрощеньеглаголом, убрать частьоправданий,которые – да еще вместе с обстоятельным «другое», «третье» – тоже утяжеляют текст, избавиться от некоторых инфинитивов (умеетпонять,хочупосвятить).Далее, по-русски не принято чаще двух-трех раз кряду повторять одно и то же слово: шесть развзрослый– утомительно и навязчиво; соседстводругидругоене слишком удачно. И хочется избежать в коротком тексте восьми разных «это, этот», которые во французском неминуемы, необходимы, а по-русски излишни и назойливы. 

Вот что в конце концов получилось: 

«Прошу детей простить меня за то, что я посвятил эту книжку взрослому. Скажу в оправдание: этот взрослый – мой самый лучший друг. И еще: он понимает все на свете, даже детские книжки. И, наконец, он живет во Франции, а там сейчас голодно и холодно. И он очень нуждается в утешении. Если же все это меня не оправдывает, я посвящу свою книжку тому мальчику, каким был когда-то мой взрослый друг. Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак, я исправляю посвящение: Леону Верту, когда он был маленьким». 

Из восьми «это» осталось четыре, из шести «взрослых» тоже четыре: по два в начале и в конце. И из четырех «оправданий» осталось только одно да глагол «оправдывает». Неточно? В подлиннике иначе? Да, но, право же, у переводчика тоже естьоправдание.Ибо, опустив или заменив несколько слов, которые в подлиннике звучат легко и просто, а по-русски тяжеловесно и искусственно, он, думается, верней передал чувство и настроение. 

По-русски вышло бы длинно, коряво и непоэтично: «Мой рисунок изображал удава,переваривающегослона» – естественней (тем более в рассказе о детстве): «Это был удав, которыйпроглотилслона». 

Буквально пришлось бы перевести: «Взрослые посоветовали мнебросить изображения удавов…», но в сказке лучше обойтись без этой конструкции: «не рисовать большеудавов…» 

«Круглымиот удивленияглазами я уставился на этовидение» – формально все правильно, в подлиннике есть и apparition и des yeux tout ronds d’?tonnement, можно при желании перевести даже «выпучив глаза от удивления». Но по-русски это было быслишком грубо, развязно. И стоило отойти от дословности, воспользоваться живым и естественным нашим оборотом: «Яво все глазасмотрел на это необычайное явление». 

Точно следуя форме, строю подлинника, пришлось бы писать: «Как ты думаешь, многоэтому барашку надотравы?» А проще: «Много он ест травы?» 

«Удобно, чтоподаренный тобойящик ночью может служить ему (барашку) домиком». В речи француза причастия и деепричастия легки, мимолетны, изящны, у них нет громоздких суффиксов и окончаний. А по-русски? Станет ли ребенок, да еще в сказке, изъясняться причастиями? И снова все перестраиваешь: «Очень хорошо, что ты дал мне ящик, барашек будет там спать по ночам». 

На предложение дать для барашка веревку и колышек, чтобы привязывать его на ночь, малыш отвечает:quelledr?led’id?e!Это ему не по душе, он почти оскорблен. Но не скажет же он: «Что за странная мысль!» А, допустим, «что за чепуха» для него слишком грубо. 

И пытаешься передать настроение иначе: 

«Маленький принцнахмурился: 

– Привязывать?Для чего это?» 

На каждом шагу надо было избавляться от лишних словечек, необязательных местоимений, связок, переходов: 

 

Нодля чего тебе, чтобытвой барашек ел маленькие баобабы? 

Но зачем твоему барашку есть..? 

Иная работа может и подождать… Нокогда речь идет обаобабах, беды не миновать! 

Но если дашь волю баобабам… 

 

Слева все формально правильно и очень близко к подлиннику. В «правых» вариантах переводчик разрешил себе какую-то степень свободы – и право же,по-русскитак чище, яснее, достоверней, а значит, ближе к подлинникупо существу. 

?anefaitrienтоже поначалу переводилось буквально:это не имеет значения,это неважно. Для француза – живой разговорный оборот. Но, конечно, по-русски естественней малышу сказать, что, если барашек и уйдет, «это ничего,ведь у меня там очень мало места». 

И дальше дословно: куда он (барашек) пойдет? –неважно куда, прямо (перед собой!) 

Но разве не естественней, тем более для сказки, наше речение: «Мало ли куда?Все прямо, прямо,куда глаза глядят». 

Такая мера вольности необходима, без нее все станет скучно и неубедительно, а значит, потеряется что-то очень важное для подлинника. Ведь сам автор, пиши он по-русски, уж наверно, выбирал бы не стертые ходячие слова, а живые, емкие. 

В сценке с Королем сперва говорилось буквально: «Маленький принц оглянулся – нельзя ли где-нибудь сесть, но великолепная горностаевая мантия покрывала всю планету. Ион остался стоять, но при этом зевнул, потому чтоочень устал». Все дословно, но по-русски тяжеловесно. Понемногу догадываешься: а не правильней ли сказать это как бы от самого Принца, передать его мысль и ощущение?И пишешь с точки зрения формальной вольно, а по сути вернее: «Пришлось стоять, а он так устал… и вдруг он зевнул». 

Король упрекает маленького гостя в нарушении этикета; вместо раннего буквального ответа: «Я не мог удержаться» – делаешь проще, по-ребячьи: «Янечаянно». 

Точно ростки тех самых баобабов, выпалываешь лишние, хоть и правильные слова: 

«…у пьяниц двоится в глазах. И там, где на самом делестоитодна гора, географ отметит две», – говорит Географ. 

А чуть дальше Принц ему возражает: «Но потухший вулкан можетопятьпроснуться». 

Без этихстоитиопятьречь становится куда естественней, правдивей. 

Стараешься отыскать взамен безличных, нейтральных слов, которые первыми подвертываются под руку, слова образные, более редкие: недостануводы, азачерпну,неармиибутылок, аполчища.Вместо «в тишине что-тосветится»– «тишина словнолучится… Я понял, почемулучитсяпесок». И в конце главки подхват – образ розы не сияет, атоже лучитсяв Маленьком принце. 

Маленький принц спрашивает: qu’est-ce que signifie (а что это значит) – почитать, приручать и так далее. Скучновато и для русского уха не очень по-детски. Но первых редакторов смущало, что переводчик слишком отходит от текста, и пришлось остановиться на полпути: «Ачто такоеприручать?» Более поздний вариант, думается, достовернее для речи малыша: «Акак это– приручать?» 

Объясняя, как же надо приручать, Лис говорит: «Ты с каждым днемсможешьсадиться немного ближе». И сначала в переводе сделано было со всей грамматической истовостью: «будешьсадиться». А позже исправлено: «Но ты с каждым днемсадисьнемножко ближе». Ибо по-русски эти вспомогательные словечки необязательны, без них прозрачней мысль и чувство, достоверней речь. И оплошностью было вначале: «…у моих охотниковсуществуеттакой обряд», – конечно же, простоесть! 

Узнав, что на планетке Принца нет охотников, но нет и кур, Лис вздыхает: «Ничтоне совершенно». Но ведь наш зверь склонен пофилософствовать, отсюда с точки зрения буквалиста – вольность, а на самом деле – раскрытасутьэтого разочарованного вздоха: «Нет в мире совершенства». 

Поначалу шли жаркие споры:Лисв сказке илиЛиса?Кое-кто рассуждал наивно-формалистически, ссылался на биографию самого Сент-Экзюпери: мол, в его жизни была «другая женщина», а потому Лисица в сказке – соперница Розы. 

Здесь спор уже не о слове, не о фразе, но о понимании всего образа. Даже больше: в известной мере о понимании всей сказки. Ее интонация, окраска, глубинный, внутреннийсмысл – все менялось почти так же, как меняется тон и смысл целого романа от того, насколько понят и раскрыт в переводе герой: только ли он жертва общества и обстоятельств или еще и их детище. 

А понять и раскрыть смысл образа, смысл книги – право и обязанность переводчика. 

Убеждена: биографическая справка о роли женщин в жизни Антуана де Сент-Экзюпери пониманию «Маленького принца» не помогает и к делу не относится. Уж не говорю о сказочной традиции, начиная со знаменитого Рейнеке-лиса, о том, что по-французски le renard мужского рода. Но ведь в сказке Сент-Экзюпери Лис прежде всего друг. Роза – любовь, Лис – дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых. 

На сцене (многие годы в Драматическом театре им. К.С.Станиславского, потом в театре «Сфера») все это отлично, тончайшей паузой передавал артист И.Г.Козлов: «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе… за твою розу». 

И короткое молчание это, конечно, означает: да, и за меня, за друга, кому тоже нелегка будет разлука с тобою. Тон отнюдь не соперницы. А главное, пусть соперница сколь угодно благородна и самоотверженна – такое понимание упростило бы, сузило, обеднило философский и человеческий смысл сказки. 

Пойти на поводу у приземленной, упрощенной трактовки очень легко. И вот что получилось бы. 

При первой же встрече, услыхав, что Маленький принц родом не с Земли, а с крохотной далекой планетки, Лиса (в женском роде) окажется по-дамскизаинтригованной.В подлиннике le renard parus tr?s intrigu?, но о сказочном зверьке по-русски вернее: он оченьудивился. 

На просьбу «приручи меня» Принц отвечает: Je veux bien; в отношениях светских это прозвучало бы какс удовольствием;можно было по нечаянности написатьохотно,и это двусмысленно перекликнулось бы с разговорами об охоте и охотниках. Принц отвечает коротко, серьезно: «Я бы рад». 

И вот настал час разлуки. Маленький принц жалеет огорченного Лиса. Но невозможно перевести буквально: Ах, я заплачу! 

(Вообще во французской, в английской речи Ah и Oh звучат не так сильно, потому и встречаются чаще, по-русски же выходит слишком сентиментально либо чересчур выспренно,впечатление получается обратное – читателю становится смешно.) И вздох убран в ремарку: 

– Я буду плакать о тебе, – вздохнул Лис. 

А дальше, особенно если сделать Лисицу (в женском роде), пойдут, пожалуй, сварливые взаимные попреки, некая семейная сцена: 

– Ты сама виновата. Я не желал тебе зла (или, чуть менее буквально: я желал тебе только добра), но тызахотела,чтобы я тебя приручил… – Конечно. – Но теперь ты будешь плакать. – Конечно. – Вот ты ничего и невыиграла! – Нет,выиграла… 

Да, в подлиннике gagner, но немыслимо передавать это буквально, одним из первых по словарю значений, получится душевная грубость. А ведь интонация совсем иная. И вернее идти «от противного»: 

– Ты сам виноват… Я ведьне хотел, чтобы тебе было больно,ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. 

– Да, конечно. 

– Но ты будешь плакать. 

– Да, конечно. 

– Значит, тебе от этого плохо. 

– Нет,мне хорошо… 

Приходилось распутывать и другие узелки. 

В подлиннике дословно: «Твоя роза так дорога тебе потому, что тытерял (тратил, убивал)на неевремя»! До нашего восприятия это, хоть убейте, не доходит, и сначала сделано было обычным русским речением: потому, что ты отдавал ей всю душу. В общем естественно, но уж слишком стертый штамп. Да еще надо помнить о подхвате в главке о стрелочнике, где дети тоже «тратят все свое время» на тряпочную куклу. И очень не сразу отыскалось нечто, кажется, поближе к авторскому: потому что тыотдавал ей все свои дни. 

И еще задача. На вопрос Принца: «А как это – приручать?» – Лис отвечает буквально: создавать связи, cr?еr des liens, причем этисвязив творчестве и философии Сент-Экзюпери – одно из ключевых, важнейших слов, оно лейтмотивом проходит через книги, статьи, письма. Но в сказкесвязипросто невозможны! Некоторые бурно протестовали противуз– для них почему-тоузыозначали только узы рабства. Никакие ссылки на узы дружбы и любви, на Пушкина, Лермонтова, Герцена не помогали, пришлось в ранних вариантах делать: приручать значитпривязывать к себе.Ключевое слово Сент-Экса оказалось смазано. Позднее удалось восстановитьузы.И тут пришла еще одна догадка. 

В начале сказки Принц говорит: «Мне не надо слона в удаве, слон слишком большой, а удав слишком опасный, нарисуй барашка». И сперва как-то так написалось: слоныслишком большие,а удавыслишком опасны.Но у автора не случайно единственное число. Ребенок не обобщает, для него существует только один,вот этот,слон и один,вот этот,удав. То же относится и к рассуждению о том, что значит приручать: не приручатьвообще, а как это приручить?Не вообще создавать– а именно сейчас, вот в этом, нынешнем случае создатьузы? Потом в сознании читателя оно само собою обобщится, но спрашивает Принц по-детски – конкретно. 

Сказка печальна, ведь она о разлуке. Сдержанно, но грустно говорит Летчик о своем маленьком друге: «Слишком больно вспоминать, имне нелегко об этом рассказывать». Не только фонетикане-незаставила поменять местами эти слова: при ином, не столь гладком порядке, они и звучат более отчетливой грустью:нелегко мне… 

Но и озвукахтоже нельзя забывать. Если, к примеру, строка вдруг загудит и зажужжит: «Нотут же мужествовернулось к нему», меняешьтут женатотчас. 

Перед первой встречей со змеей Маленький принц не увидел в пустыне ни души и подумал, что залетел по ошибке не на Землю, а на какую-то другуюпланету.Но тут (если переводить буквально) в песке шевельнулось колечко лунногоцвета. 

Как было избежать рифмы, которая вовсе ни к чему? Все перестановки казались нарочитыми. И не сразу нашлось решение: «…шевельнулось колечкоцвета лунного луча». 

И так – строка за строкой, год за годом. Непременно тянет снова что-то править, доделывать, шлифовать – что-то малое, микроскопическое, для читателя, наверно, вовсе незаметное… 

Ибо «нет в мире совершенства»… 

Кто мы и зачем мы? 

Быть может, кого-то смутит, что добрая половина этой книги основана на материале перевода. Осмелюсь напомнить: не меньше половины всего, что мы читаем, перевод. Языком перевода говорят с нами Данте и Гёте, Шекспир и Стендаль. 

А.Арго назвал свою книжку о переводе «Десятая муза». Но служители этой последней по счету музы в жизни любой страны занимают далеко не последнее место. Тем более в XX веке, когда наука, искусство, культура каждой страны все неудержимей выплескиваются за ее пределы. 

Уже полтора века минуло с тех пор, как Пушкин памятно назвал переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения». Они и поныне везут бесценный груз не только через границы языков и стран, но и через рубежи времени. Переводы великих произведений прошлого стареют, их неизбежно заменяют новые, более совершенные. 

Лет сто-полтораста назад переводили слишком вольно, порою просто фантазировали на тему и сюжет иностранного автора, вычеркивали, дописывали, перекраивали чужой быт и нравы на российский лад. 

Таков был, к примеру, Диккенс в переводах знаменитого Иринарха Введенского. Назову еще трех женщин из семьи А. Блока – Бекетовых. Сам Блок сказал где-то, что его бабушка переводила больше ста печатных листов в год! 

Многие из тех переводчиков обладали богатым запасом незатертых слов, зачастую блистала находка на зависть, радовала ясная, свободно текущая фраза. Но то была еще наивная свобода, скорее вариации на тему подлинника. Нередки в ткани такого перевода и провесы и, главное, потери: что-то бегло и не всегда верно пересказано, что-то, подчас наиболее сложное и важное, пропало совсем. 

По таким переводам настоящего Бальзака или Диккенса не представишь. И как бы возмутясь таким самоуправством, в начале 30-х годов нашего века стали переводить с подчеркнутой, буквальной точностью. Сохраняли форму, букву подлинника – и начисто теряли душу живую. Повторялась трагедия пушкинского Сальери: нельзя музыку разъять на части – и не убить ее. 

Мертвящуюточность,буквализм опрокинуло в конце 30-х годов новое, живое течение: переводчики научились добиватьсяверностиподлиннику, передавать его дух, самую суть. 


Страница 15 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14  [15]  16   17   18   19   20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты