Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Хороший перевод хорошего рассказа. Человек «подошел к обрыву и стал на самом краю дамбы, так чтокончики пальцев ощущали… пустоту». 

Это бы хорошо, да только… весь рассказ ведется хотя и не прямо от первого лица, но дан глазами и в ощущении одного героя, и уже неверно было бы нарушить эту интонацию и на время влезть в чью-то другую «шкуру», передаватьизнутриощущениядругогогероя – того, на когосмотритпервый. Переводчик ошибку уловил и исправил: «стал на краю дамбы – кончики пальцев над пустотой…» Это уже действительно – глазами рассказчика. 

А в другом переводе напечатано: «Я, крадучись,с алчно горящим взоромбродил вокруг». Ни переводчик, ни редактор не почувствовали, чтоо себетак сказать нельзя, это взгляд со стороны. 

Еще случай: «Явошел в избубледный…», «…я весь белый, как будто обескровленный,стоял у комода». Это интересный роман нашего современного автора, но опять же писатель не заметил, что не может рассказчиксамтак себя увидеть, ведь он не смотрится в зеркало. 

Даже очень хорошее слово, выразительный оборот подчас недопустимы по самым неожиданным причинам. Все зависит от того, в чьи уста они вложены, в какое окружение попали и какой образ рождают. 

Странно было бы в фантастическом рассказео роботе,чье сходство с человеком весьма условно, сказать: он смотритнабычившисьили молчит, будтоводы в рот набрал. 

Странно, описывая загородную прогулку богатой светской молодежи, говорить: «личныйскарб участниковэкспедиции». И, право же, странно сказать одевушке:«бросилась в сторону, как испуганныйконь». 

Во время пожара, когда решается судьба – жить или погибнуть, человек вдругсмекнул,что перед ним лестница, путь к спасению. Здесь больше подходит –сообразил, понял. 

Хорошее словопомешкал,но мешкают обычно по лени, рассеянности, а в раздумье, от озабоченности человекмедлит.Хорошее, нестандартное словопромашка,но когда речь идет о событиях серьезных, о грозной опасности, вернее сказать, что человек недал маху,совершил непромашку,апромах, ошибку. 

Онсмылся– выразительно, но еслисмылся в ванную,это уже смешно, лучшеудрал, сбежал. 

Онраскусил их намерения– неплохо, но опять же смешно и не годится, если чьи-то намеренияраскусил пес. 

В английском тексте рядом стоят слова как будто несочетаемые, буквально: язакричална негошепотом.Герой потрясен, зол – и переводчик передает это иначе, но верно:яростно прошептал ему… 

По-английски the barren desolation очень выразительно: уныние, пустынность,безысходность,и вот она-то была бы лучше всего, но нельзя, потому что речь тут о безысходностиулиц. 

И как ни хорош оборот «был не в своейтарелке», не годится он, если человек при этом стоит на порогестоловой. 

Отличное словодушегрейка,и хорошо, что прелесть его ощущает молодой переводчик, но… «там русский дух, там Русью пахнет» – и французскому автору естественней своего аббата облачить все же в теплыйжилет. 

Скольких соблазнов приходится избегать переводчику, от скольких находок отказываться, если в нем настороже чуткий, зоркий и неумолимый «саморедактор»! 

Детская книжка. В сущности, научно-популярная, из тех, что в живых образах раскрывают перед ребятами мир природы. «Героиня» – черепаха, и хотя рассказ ведется не от первого лица, все же это своего рода косвенный монолог. Читатель должен увидеть и понять не только внешние события, поступки, но как бы и мысли и чувства живого существа, смотреть на все его глазами. 

Маленькая черепаха ползет по песку к воде, нелегкое путешествие подходит к концу – хорошо бы сказать: «до моря ужерукой подать», ан нельзя: у морской черепахи не руки и даже не лапы, а ласты! 

Или о неожиданной встрече: героиня очутиласьнос к носу сдругой черепахой – ибо нельзя же сказать о черепахах (да и о любых зверях)лицом к лицу!Ну, может быть, еще в сказке – и то вопрос, а уж в научно-популярной, познавательной книжке, право, ни к чему. И точно так же странно было бы рыбке или черепахе от акулы или зайцу от волка удиратьна всех парах,естественнейво всю прыть (иливо всю мочь,а четвероногому или, допустим, страусу –со всех ног). 

Впрочем, и в человеческих устах или мыслях оборот спарамивозможен не всегда. Не может сказать герой какого-нибудь средневекового романа: «я мчалсяна всех парах» или «меня словнотокомударило»: он еще не знает обузданного человеком электричества, не видел паровоза и парохода. 

Ползают по дну лагуны крабы и обдают себя мокрым песком. Хотя и жаль, пришлось переводчику удержаться от соблазна прибавить «сголовы до пят» – ведь так можно сказать только о тех, кто стоитвертикально:если не о человеке, то, допустим, о том же страусе. 

И хоть звучало бы недурно, нельзя сказать о черепахе «она иухомне ведет», потому что у черепах нет ушей. И не стоит говорить, что она «и вусне дует», хотя о человеке, пусть безусом, это сказать всегда можно. А тут все же лучше: «ей всенипочем». 

Или о попытке куснуть твердую ракушку – так и просится: «не по зубамей эта пища», но… у черепахи нет зубов! Приходится сказать проще: раскусить ракушку ейне под силу. 

А вот у другого переводчика: «профессорзаморгал по-рыбьи». Но моргают ли рыбы? Ведь у них веки недоразвиты. Очевидно, образ вывихнут, спутан. Пойманная рыба трепыхается, бьется, трепещет, новзгляду нее как раз немигающий, неподвижный, у нее круглые, часто выпуклые, ничего не выражающие глаза. 

Да, всякому, кто пишет, надо быть повнимательней, чтобы не разводить в книге такую вот «развесистую клюкву». И тут тоже необходим зоркий, приметливый и памятливый редактор. 

А без «клюквы» порой не обходится. Человек за обедом «ловко разнималутиную заднюю ножку»! Мы-то в простоте душевной и не подозревали, что у птиц (тогда, может быть, и у нас, двуногих млекопитающих?) ноги делятся на задние и передние! Забавно, что этаутиная задняя ножкауцелела и при переиздании романа через двадцать лет: нового редактора она ничуть не смутила. 

А вот в переводе чудесных миниатюр Ренара сказано было когда-то: сухой осенний лист, гонимый ветром, –одноногая, однокрылаяптица; потом стало, пожалуй, еще выразительней:птица об одном крыле и об одной лапке… Но такой образ может создать лишь тот, кто не путается в «передних» и «задних» птичьих ногах! 

И необходимо чутье коттенкамслов и сочетаний. 

«Мало кому…приходила охотанападать на существо, закованное в такие непробиваемые латы». Тут тоже есть маленькая тонкость, оттенок и практический, и даже психологический. Мало комупридет охота– подразумевается, что это небезопасно, тебе могут дать сдачи; меж темлаты– это толькооборона,и вернее сказать, что на столь надежно защищенное существо не нападают, чувствуя, чтоне стоит попусту время терять,даром, понапрасну, без толкутратить силы. 

Люди едва не погубили живое существо – просто так, от нечего делать – и пошли прочьлегким шагом.Побуквеподлинника так было бы верно: у автораambled.Но переводчик, наделенный чутьем и слухом, правильно пишет:беспечнопошли прочь. Ведь важна здесь не легкая походка, а беззаботность, легкомыслие, люди и не думают о том, что зря сделали злое дело. 

Вот из таких оттенков и рождается образ. 

Речь о покое, об уюте. И вдруг: это было «все равно, что нежиться у камина, поселиться в мурлыканье спящегокота,в теплой воде ручья,стремящегосячерез ночь к морю…» 

Две небольшие неточности – и образ распался. Если чуть вдуматься, поймешь: воплощение уюта – спящаякошка,кот же – скорее непоседа, бродяга, а может быть, и драчун. Английское the cat не имеет рода, тут надо было выбирать. И теплому ручьюстремитьсяне надо, течение, которое куда-то стремится, быстрей, резче, холодней, а здесь весь образ полон неторопливой мягкости, мирного тепла – и ручей, пожалуй, в ночиструитсяк морю. 

Такие оттенки надо не только понимать, осмысливать, но ощущать всей кожей, всеми пятью чувствами. 

Важно услышать, уловить разницу между лицомморщинистым– иизрезанным, изборожденным морщинами (когда нужно нарисовать не просто старость, а умудренность горем, жизненным опытом). 

И если человек «пошел бродить по улицам, измученный и несчастный», нельзя прибавить:больше делать было нечего,ибо это уже о шатанье по улицам от безделья. Надо немного иначе:что еще оставалось делать? 

Женщина неожиданно узнала, что ей грозит несчастье, тяжкая разлука, – ивцепиласьзубами себе в руку, чтобы не вырвался крик отчаяния. Новцепилась– получается злобно, как о собаке, а жест душевной боли верней передать близким словом:впилась… 

А подчас малые оттенки смысла и окраска слова ускользают от пишущего – и неточность его подводит. 

В фантастическом рассказе космонавты приземлились после долгого и опасного полета, перед ними – чудесный вид, все дышит благодатным покоем. Среди прочего сказано: «Неспешные ручьи мирноизвивалисьсреди зеленых лугов». Одно слово разрушает мирную картину – оно неспокойное, недоброе:извиваетсязмея, демоническая Саломея в танце, извиваются лианы в непроходимых джунглях, раненое животное – от боли. 

А мирный, неспешный ручей среди лугов –вьется. 

 

 

4.Буква или дух? 

Мадам де Займи и другие 

Как часто встречается и как несуразно звучит в переводе: «Я повернул на двадцатуюстрит»! Нам уже хорошо знакомо, насыщено очень точным смыслом сочетание Уолл-стрит, мы привыкаем к названиям вроде Мэдисон-авеню, Лестер-сквер: это именно названия, сочетания нераздельные, да и то подчас верней перевести не «сквер», а «площадь». Но ведь «стрит» – просто улица, и так бы и надо называть многочисленные нью-йоркские нумерованные «стриты»: Сороковая, Пятая, Сотая улица. А нередко название еще и рисует облик городка, селения, и тогда лучше не безликие «Мэйпл-стрит» и «рю Делорм», аКленоваяулица, улицаВязов. 

Русский читатель не знал, что такое парижская Конкорд и как выглядит площадь Этуаль. Куда понятней площадьСогласия,и очень ясно, воочию представляешь себе, как лучами расходятся улицы от площадиЗвезды. 

Тому, кто не знает английского, не понять, почему человек считает Мейплдерхемкрасивымназванием: для русского уха это ничуть не музыкально, с непривычки не выговорить. Совсем иначе воспринималось бы, если перевести главное –Maple– и назвать имение Клены (или Кленовое, Кленовая роща). 

Переводить ли иностранныеназвания?И, что еще сложнее, переводить ли осмысленные, многозначительныеимена? 

Задача непростая, об этом немало спорили, и не раз ломались копья. 

В XVIII веке и даже в XIX переводчики, нимало не смущаясь, Мэри превращали в Машеньку, а Жана в Ванюшу. Теперь у нас, пожалуй, крен в обратную сторону. 

В мировой литературе, особенно в сатире, существует давняя и сильная традиция – давать имена со значением. Были и у нас Стародумы и Скалозубы, недаром и у Шиллера злодей именовалсяВурм– червяк! Смешным анахронизмом было бы сейчас переводить такие имена «в лоб», разводить на страницах западного романа Скотининых или Смердяковых. Но и отнимать у нашего читателя то, в чем находит еще новые краски, дополнительную прелесть и остроту читатель подлинника, – обидно и несправедливо. 

Наш читатель не обязан понимать, что в блистательной, беспощадной «Ярмарке тщеславия» хитроумная Бекки недаром носит фамилиюШарп.А тем самым облик героини утратил некую черточку, и читатель, как ни говорите, отчасти обокраден. Значит, нужно искать какие-то другие пути, более современно передавать словесную игру автора. 

А как прикажете поступать? Дать нашей мисс Бекки фамилиюПроныра? 

Нет, конечно, нет. Но нельзя ли сочинить что-то такое, что звучит более или менее по-английски и в то же время таит некий намек? Нельзя ли переименовать героиню… ну, скажем, в мисс БеккиВостр? 

С трепетом сознает автор этих строк, какие громы и молнии обрушатся на его крамольную голову. Говорят, ересь. Говорят, традиция. Говорят, нельзя. 

Ну, может быть, в данном случае и нельзя – сильна традиция. А в иных случаях все-таки надо! Необходимо! 

Ведь вот (об этом хорошо писал А.Арго) назвали же в переводе старую ростовщицу «мадам де Займи» – как хорошо и выразительно! 

И разве плохо, как предлагал Арго, девицу, чья фамилия по-английски означает «томность», назвать в переводе мисс Томнэй, субъекта по фамилииСнэйк (змея) – мистерГад,а наушника – мистерКлеветаун? 

В новом переводе диккенсовых «Тяжелых времен» мучитель детей назван мистерЧадомор.Другой мучитель (и названный его именем роман Генриха Манна) полвека существовал в русском переводе как «Учитель Унрат», и читателю это ничего не говорило. Новый перевод сломал традицию, и появилось беспощадное, очень точное: «УчительГнус»! 

Неожиданными находками такого рода блеснул большой наш мастер Н. Любимов в новом переводе Рабле. 

Ломать традиции порой необходимо. Даже очень старые. Чуть не сто лет у нас широко известны были «Большиеожидания» Диккенса, а в новом переводе выбран менее признанный прежде, но более правильный вариант: «Большие надежды». Тем нужней исправлять ошибки не столь давние. К примеру, известный роман Митчела Уилсона сперва назван был по смыслу как раз наоборот: «Жизнь во мгле»! Позже исправили на «Живи с молнией», а верней было бы, пожалуй, «Живи среди молний». А может быть, и совсем по-иному: «Не тлей, но гори!». 

Давным-давно и не один раз переводили у нас роман Дж. Лондона под разными названиями: «День пламенеет» и даже (не в честь ли киевского князя Владимира?) «Красное Солнышко». Так прозвали героя, то было его любимое присловье. И никто не задумывался, как странно звучат эти слова в краю долгой полярной ночи. А когда впервые задумались, стало ясно, что смысл присловья совсем иной: burning daylight по-английски значит «время не ждет»; герой жаден к жизни, нетерпелив, силы в нем бурлят, отсюда и присловье, и прозвище. Но только в новом переводе настоящий мастер донес это до читателя. 

Наши критики и литературоведы называли, а некоторые и до сих пор называют роман А. Камю «Чужой». Между тем по смыслу и философии этой книги герой ее не столькочужойлюдям (сихточки зрения), сколькопостороннийим(еготочка зрения на мир:менявсе это не касается, я вас знать не хочу). Французское l’?tranger включает оба эти значения. Но вот переводчик на английский сперва назвал эту книгу «Stranger», а через годы, в новом издании, исправил «Outsider». И так же, ломая «литературоведческую» традицию, сделали оба переводчика по-русски (в журнале «Иностранная литература» и в однотомнике). 

К сожалению, до последнего времени наши редакции и редакторы опасались перемен, а если что-нибудь меняли, то как раз уходя от игры слов. Вот давний случай с одним из наших мастеров. В пьесе-сатире Шоу тупица полковник спрашивает умницу солдата, как его фамилия. Ответ: Миик, сэр. Полковникбрезгливопереспрашивает. В этом имени, в столкновении героев – большой смысл, злая насмешка, терять ее жаль. По-английски meek – слабый, кроткий, даже размазня. Сделать Мягок, Слаб? Похоже, но не очень убедительно. В редакции запротестовали, переводчик не настаивал. Потом однажды в случайном разговоре возникло: конечно же, Миик – Мякиш! Подходит по звучанию (ср. Кавендиш!), верно по смыслу. «Эх, додуматься бы раньше»! Но книга уже вышла… 

Современная пьеса. 

Героя зовутЧанс,героинюХэвенли– что это для русского уха? Тяжело, неблагозвучно – и только. Но в изданном у нас словаре английских личных имен мы ни того, ни другого не находим. А в пьесе и то и другое неспроста.Хэвенли(т. е.неземная, небесная)– имя-символ, имя-ключ, девушка эта воплощение чистоты, а ее втоптали в грязь.Чанс (буквально – счастливый случай, удача) –счастливчик,с юности словно «обреченный» на удачу своей красотой, но тоже горько обманутый судьбою. 

Как тут перевести, можно ли чем-то заменить? Конечно, это нелегко. Но до чего же обидно смысл и, если угодно, эмоциональный заряд, заключенный в этих именах, терять! 

Помнится, такое случилось еще в 40-х годах в переводе большого романа: женщину называли Бьюти. По-русски звучит так, что поневоле вспоминаешь о… битье. А она была самаКрасота,немало говорилось о ее портрете и о художнике, который его написал. Опять задача труднейшая, тогда ее так и не решили, но, быть может, кто-нибудь когда-нибудь и решит? 

Пустячок, но показательный: в новом издании хорошо известной книги имя подвижной собачонки, выразительное «Блошка» заменили непереведенным, несклоняемым и не слишком благозвучным «Пюс». Зачем, почему – непонятно. 

Если одну лошадь в переводе называют «Принц», то почему рядом другая осталась «Квини»? Конечно же, она – «Королевна». 

А вот, думается, случай не пустячный и потому более огорчительный. Переводился заново роман Твена, почти памфлет, где остро и зло высмеяна американская выборная система, парламентские нравы, сенат и сенаторы. В море продажности и демагогии Твен воздвиг один островок – это сенатор по имени Нобл. Но ведь не всякий русский читатель знает, что Noble по-английски значит благородный, честный. Нельзя ли этого сенатора окрестить так, чтобы звучало по-английски и все же просвечивал бы смысл? Почему нельзя хотя бы – сенатор по фамилииЧестен!Ведь существуют фамилии Честер, Честертон, Честерфилд. 

Долго доказывал, убеждал, умолял переводчик. Ссылался на Свифта, на Диккенса… Не вышло. Ни один редактор не опроверг его по существу, но все наложили вето. 

А ведь у Твена Noble не случайность! Вдвойне необходимо переводить имена и названия, когда они важны по существу. Читатель не так много потеряет, не узнав, что селение Хоукай – это Ястребиный глаз: ну, еще одна живописная черточка, не более того. Но вот городок называется Мирная обитель или Коррупция – это уже не пустяк. Оставить Сент-Рест илиКорапшенвместо хотя быКорыстенвил– значит обокрасть читателя. Забавно, конечно, что три мельком упомянутых халтурщика от медицины именуются: доктораПшик, ПлясиДуб– тут редакция согласилась, но это как раз пустяк. А вот раскрыть смысл имени Нобл – имени единственного порядочного человека среди печатно высеченных Твеном ханжей и рвачей от политики – было по-настоящему важно! 

Вспомним вновь «Закон Паркинсона». Будь редакторы в журнале настроены так же, как редакторы Твена, «Закон» этот в переводе проиграл бы непоправимо. Ибо автор смешно и ловко оттенил здесь пародийный канцелярит тем же хитрым приемом – именами и названиями «со значением», и переводчики сумели этим воспользоваться. 

Конечно, сегодняшний западный памфлетист – не Фонвизин и не Грибоедов, Простаковых и Молчалиных в его текст не вставишь. Но и терять такую игру было бы непростительно – слишком многое пропадет для читателя, который не знает языка и не в силах уловить едкую осмысленность имен и фамилий. И переводчики «Паркинсона» их обыгрывают. Появляются мистерыМакцап, СтопбингиДуропейнили какой-нибудь епископНеразберийский. 

Депутат парламента, центрист из категории нерешительных – мистер Уэверли. Буквально – колеблющийся, в переводе – мистерВаш де Наш. 

Казначей Макфэйл – в переводе (почти буквально) мистерМакпромах.Профессор Макфишн (буквально Взрыв) – в переводеМактрах.Подрядчики мистеры Макнаб и Макхаш – в переводе (почти буквально) мистерыМактяпиМакляп.Мистер Вудворм (древоточец) – в переводе мистерСгрызли (звучит тоже вполне по-английски, вспомните хотя бы Пристли!) 

И еще, и еще, вполне в духе и стиле памфлета: мистерыБуйвелл, Крепчи, Напролэм,докторМаккоекак,инженер-консультантМакхап (в подлиннике Макфи: гонорар, а может быть, и взятка!) И наконец, нефтяной трест с выразительным наименованием: «Тёк Ойл Да Вытек» («TheTrickleandDriedUpOil Corporation»). Одни находки были отличные, другие не столь ярки. Но все этозвучит по-английски, осмысляется по-русски,и, право, бьет без промаха. Нет никаких сомнений: без этих веселых колючих искр «Закон Паркинсона» изрядно бы померк. 

На рубеже века писатель, самые серьезные свои романы любивший сдабривать крупицей юмора, в одной книге отвел немалую роль собачонке. Собачонка была ревнивая, капризная и не всегда доброжелательно смотрела на мир и на людей из-под густой, косматой шерсти, падающей на глаза, словно челка у модной девицы. 

Звали собачонку – Блинк. 

По-английски blink – мигать, щуриться. По-русски это на глаз и на слух прежде всего напоминает о блинах и масленице. Кроме того, Блинк звучит в мужском роде, а тут важно, что четвероногая героиня – женского рода и нрав у нее самый дамский. Редактор предложил обозвать собачонку Моргалкой или короче, звучней, ближе к русской Жучке – Жмуркой. Переводчик не согласился. Редактор не настаивал. Собачонка осталась Блинк, а в проигрыше остался читатель. 

Когда-то, не подумав, ввели у нас без перевода МиккиМауса (верней бымышонокМикки). Теперь малыши видят на экранахМайти Мауса– все ли знают, что mighty по-английскимогучий?И чем плохо было бы –Храбрый мышонок,силач? 

В романе французского автора осталось без перевода название модного дамского магазина «Прентан», а почему бы не «Весна»? 

Западный фильм критики сперва так и называли «Джавз» – и неблагозвучно, и непонятно. Потом пошли в ход «Челюсти». А это, конечно, (акулья) «Пасть». 

Настоящий литератор отлично понимает, как обидно читателю терять эту самую «непереводимость», как важно донести до него оттенки, скрытые взначимыхименах и названиях. И не показательно ли, что интереснейший американский писатель Томас Вулф в одном из своих романов, рассказывая о Германии, перевел на английский названиеШварцвальди написал Black forest – чтобы читатель увидел и воспринял еще и образчерного леса! 

И когда (еще в 1901 году!) горьковскую «Песню о Соколе» перевел поэт Ян Райнис, недаром он заменилУжа – Гадюкой.Ведь в латышском фольклореУж– добрый! Правда, гадюка не только ползучая тварь, но еще и ядовитая. И все же один учитель из Латвии рассказывал: когда он говорил ребятам об этой замене, в каждом классе кто-нибудь находил верный ответ: почему нельзя было перевести буквально и оставитьУжа.До школьников – доходит. Отчего же так часто не доходит до литераторов, до переводчиков и ученых мужей? 

«Игра» на именах и названиях – лишь один вид игры слов, с которой так часто сталкивается переводчик. К примеру, без игры слов и Диккенс не Диккенс! Но как трудно порой передать даже малый его каламбур… 

Вот каверзные случаи из небольшой его повести. 

Мальчишка продает на улицах газеты. Продрог ли, проголодался ли, устал – но держится молодцом. И чтобы как-то развлечься, скоротать время, выкликает свою газету по-разному: с утра, как полагается, Paper, а затем – Pepper (перец), Piper (дудочник) и так далее, меняя гласные. 

Как быть переводчику? Писать «пейпер», «пеппер», «пайпер» и так далее? Скучно, непонятно. Переводить? Получится длинно, разнозвучно, неубедительно. Притом иногда в этих выкриках и смысла нет, они только созвучны слову «газета». 

И вот в переводе мальчишка выкликает «Утреннийлисток», затем «Утреннийблисток, кусток,свисток» и под вечер, когда работа кончается, – «Вечернийхвосток». Наверное, решение не идеальное, а все же решение. 

Фамилия героини Свиджер, многие зовут ее для краткости Свидж. Ни она сама, добрая душа, ни муж ее не в обиде – пускай, мол, прозвали хоть Свидж, хоть Видж, хоть Бридж…И дальше в подлиннике обыгрывается уже слово «бридж», которое ведь не только рифма к Свидж, но еще и означает «мост». Пускай, мол, ее зовут как угодно – и следует перечень лондонских мостов… Для русского уха диковато, что женщину называют Вестминстерским и иными мостами, да и громоздко, непонятно. И пришлось обыграть второе значение слова «бридж»: пусть, мол, зовут хоть бридж, хоть покер, преферанс, пасьянс, я даже не против подкидного, если им так больше нравится! 

Горький, трудный, психологически сложный рассказ современного писателя о тяжелых судьбах, об одиночестве называется в подлиннике «Master Misery». Так зовется и действующее лицо. Сами по себе эти два слова верней всего было бы передать нашим «Горе-Злосчастье». Пусть это из старинной повести и стало детской сказкой – у автора тоже притча. И, к примеру, в другой притче, у другого современного автора, вполне уместен оказался наш сказочный оборот «Жила-была старушка». (Впрочем, иные фольклорные зачины и речения, пожалуй, международны.) 

Но в русской сказке Горе-Злосчастье все-таки малость смешное, солдат под конец его перехитрил. Да и средний род для имениэтогогероя не годится. И переводчик находит иное решение:Злой рок.Это беспощадно, как весь рассказ, очень точно выражает роль героя, звучит кратко, тяжко, словно два роковых удара, словно стучит в дверь сама судьба. 

Другой случай. Человек пришел посмотреть на торжественную и скорбную процессию – хоронят королеву. 

– I’m late? – говорит он. 

И ему возражают: 

– Not you, sir. She is. 

У английского слова late два значения. Герой спрашивает, имея в виду первое значение: Я неопоздал?И слышит в ответ второе значение: Вы непокойник,сэр. Покойница (или – скончалась) она. 

Как быть? Переводчику пришлось отказаться от игры буквальной, на двойном смысле именноэтогослова, и обыграть нечто соседнее. 

– Всекончено? 

– Недля вас,сэр. Для нее. 

Слово обыграно другое, а смысл и настроение сохранились – ничего не отнято у автора, не прогадал и читатель. 

Да, это всякий раз сложно и подчас спорно. Бесспорно одно: необходимо искать какие-то замены, чтобы не тускнели краски автора и ничего не терял читатель. Что-то выйдет удачно, что-то похуже. Одно плоховсегда– обычное оправдание, сноска: «непереводимая игра слов». Это – расписка переводчика в собственном бессилии. Конечно, порой ты и впрямь бессилен перед какой-то уж очень головоломной задачей. Тогда вернее совсем пожертвовать игрою словздесьи, может быть, взамен сыграть в другом месте, где у автора ничего такого и нет, а переводчику что-то придумалось. Но чем меньше потерь, тем, понятно, лучше, и отступатьбез боя стыдно. 


Страница 13 из 22:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12  [13]  14   15   16   17   18   19   20   21   22   Вперед 

Авторам Читателям Контакты