Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

Григорий Амелин, Валентина Мордерер 

 

Письма о русской поэзии 

 

Меня удивляет, как могли вы не получить моего первого 

письма из Англии, от 2/14 ноября 1852 года, и второго 

из Гон-Конга, именно из мест, где об участи письма заботятся, 

как об участи новорожденного младенца. В Англии и ее 

колониях письмо есть заветный предмет, который проходит 

чрез тысячи рук, по железным и другим дорогам, по океанам, 

из полушария в полушарие, и находит неминуемо того, к кому послано, 

если только он жив, и так же неминуемо возвращается, откуда послано, 

если он умер или сам воротился туда же. 

И.А. Гончаров. «Фрегат Паллада» 

 

СОДЕРЖАНИЕ 

 

ОТПРАВЛЕНИЕ I. Платформа Хлебников 

МУЗЫКА В ЗАСАДЕ. I. ЖИЗНЬ ЛИЦА 

МУЗЫКА В ЗАСАДЕ. II. НЕБО ВЕЧЕРИ 

ЗАВЕТ СВИРЕЛИ 

«АХ, КНЯЗЬ И КНЕЗЬ, И КОНЬ, И КНИГА…» 

ОДИНОКИЙ ЛИЦЕДЕЙ 

МАЛИНОВАЯ ЛАСКА 

ОРЕЛ ИЛИ РЕШКА 

ЗАКОН ПОКОЛЕНИЙ 

ЗЕРКАЛЬНАЯ ОХОТА 

УСАДЬБА СУДЬБЫ 

 

ОТПРАВЛЕНИЕ II. Платформа Пастернак 

КОЕ-ЧТО О ГОРОДЕ И СТЫДЕ 

ROSARIUM 

О ЗЛЕ И ЖЕЗЛЕ БИОГРАФИЙ 

 

ОТПРАВЛЕНИЕ III. Платформа Мандельштам 

ПОТЕРЯВШИЙ ПОДКОВУ 

АНТИДУРИНГ 

 

ОТПРАВЛЕНИЕ IV. Платформа Набоков 

О ДОВЕРИИ ПОЗВОНОЧНИКУ РОЖДЕНИЕ ЦИНЦИННАТА 

ВСТРЕЧА 

МОН-РЕПО 

ЗРИ В КАМЕНЬ 

 

ОТПРАВЛЕНИЕ V. Смешанный состав 

А ВМЕСТО СЕРДЦА ПЛАМЕННОЕ MOT 

ВЫШЕЛ МЕСЯЦ ИЗ ТУМАНА 

ЗАМЕТКИ О МЕТАФОРЕ 

О РЕВНОСТИ 

О КОНТРАСТНОМ ВЕЩЕСТВЕ БРОДСКОГО 

«МИР МЕРЦАЕТ (КАК МЫШЬ)». КОММЕНТАРИЙ К ОДНОЙ ЦИТАТЕ МЕРАБА МАМАРДАШВИЛИ ИЗ АЛЕКСАНДРА ВВЕДЕНСКОГО 

ЭТЮД В ИСПАНСКИХ ТОНАХ 

«ЗА УЗОРОМ ДВОЙНЫХ КОРОЛЕЙ…» 

ЦИКУТА 

ЛИТЕРАТУРА[1] 

Введенский А. Полное собрание произведений в двух томах. М., 1993, т. I-II. 

Бальмонт К.Д. Собрание сочинений в двух томах. М., 1994, т. I-II. 

Блок А.А. Собрание сочинений в восьми томах. М.-Л., 1960-1963, т. I-V. 

Бродский И. А. Сочинения. СПб., 1998, т. I-IV. 

Брюсов В.Я. Собрание сочинений в семи томах. М., 1973-1975, т. I-VII. 

Гейне Г. Собрание сочинений в десяти томах. Л., 1957-1959, т. I-X. 

Гете И.В. Собрание сочинений в десяти томах. М., 1975-1980, т. I-X. 

Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений. б. м., 1937-1952, т. I-XIV. 

Гончаров И.А. Собрание сочинений. М., 1977-1980, т. I-VIII. 

Гюго Виктор. Собрание сочинений в пятнадцати томах. М., 1953-1956, т. I-XV. 

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Л., 1972-1990, т. I-XXX. 

Иванов В.И. Собрание сочинений. Брюссель, 1971-1987, т. I-IV. 

Лесков Н.С. Собрание сочинений в одиннадцати томах. М., 1956-1958, т. I-XI. 

Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1993-1997, т. I-IV. 

Маяковский В.В. Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М., 1955-1961, т. I-XIII. 

Набоков В.В. Собрание сочинений русского периода в пяти томах. СПб., 1999-2000, т. 1-5. 

Набоков В.В. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. СПб., 1997-1999, т. I-V. 

Ницше Ф. Сочинения в двух томах. М., 1990, т. I-II. 

Пастернак Б.Л. Собрание сочинений в пяти томах. М., 1989-1992, т. I-V. 

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в десяти томах. М.-Л., 1949-1951, т. I-X. 

Розанов В.В. Сочинения. М., 1990, т. I-II. 

Салтыков-Щедрин М.Е. Собрание сочинений в двадцати томах. М., 1965-1977, т. I-XX. 

Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. М., 1912-1913, т. I-XX. 

Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М., 1978-1985, т. I-XXX. 

Флоренский П.А. Сочинения в четырех томах. М., 1994-, т. I-IV. 

Хлебников В.В. Собрание произведений. Л., 1928-1933, т. I-V. 

Цветаева М.И. Избранная проза в двух томах. New York, 1979, т. I-II. 

Цветаева М.И. Собрание стихотворений, поэм и драматических произведений в трех томах. М., 1990-1993, т. I-III. 

 

[1]Ссылки на эти издания даются в книге лишь с указанием тома и страницы. 

 

ОТПРАВЛЕНИЕ I. Платформа Хлебников 

 

МУЗЫКА В ЗАСАДЕ. I. ЖИЗНЬ ЛИЦА[1] 

 

Заре Григорьевне Минц 

О, если б Азия сушила волосамиМне лице – золотым и сухим полотенцем.Велимир ХлебниковНа утесе моих плечПусть лицо не шелохнется,Но пусть рук поющих речьСлуха рук моих коснется. 

 

Велимир Хлебников 

Исследователь певческих рукописей русской церкви домонгольского периода протоиерей В.М. Металлов в начале XX века подытожил: «Русская старая семиография ‹…› не нашла еще своего розеттского камня и остается пока мало понятной загадкой»[2]. Сравнение с розеттским камнем не было акцидентальным сравнением ученого священнослужителя. Вторая половина XIX века была означена публикациями, для России равными расшифровкам египетских иероглифов. Открытием была возможность чтения древнерусской безлинейной нотации – так называемого «знаменного распева»[3]. Славянское слово «знамя» – знак, латинское – neuma, греческое ???? (сема). 

Занимательность интриги в том, что как только узко-специальные знания медиевистики попали в печать, они перестали быть только наукой о богослужебном пении. Из области церковной они перешли в другую певческую страну и стали достоянием русской поэзии, всегда стремившейся к тотальному опыту и пределу возможностей. Немалую роль здесь играла особенность музыкального языка, включающего элементы тайнописи. Крюковой нотацию назвали по одному из ее основных знаков – «крюку». Одно из основных понятий знаменного распева – «Лицо». 

«Лица» – это относительно краткие формулы с элементами тайнописи, когда при помощи одного знака зашифровывались протяженные мелодии. Это устойчивые, нередко весьма развернутые музыкальные обороты, записанные сокращенной условной комбинацией знаков (крюков). Главный признак «лиц» – их «тайнозамкненность». 

Впервые около восьмидесяти начертаний «лиц» и их дешифровки привел прот. Д.В. Разумовский в книге «Церковное пение в России» (1867), часть комментариев к которой былинаписаны В.Ф. Одоевским. В своем завершающем труде, вышедшем в 1886 году, Разумовский дал такое определение термина: «Лицо в безлинейном нотописании знаменного распева состоит из сочетания двух, трех и более знамен, из которых одно или два принадлежат к разряду знамен переменных»[4]. 

Современный исследователь древнерусской нотации М.В. Бражников (1904-1973), посвятивший «лицам» и «фитам» (также кратким формулам протяженных мелодий) отдельную книгу, пишет: «Лица и фиты – это явление, на котором невольно задерживается глаз, когда просматриваешь рядовое знамя строки напева, и к которому прислушивается ухо, когда проигрываешь или напеваешь песнопения знаменного распева. ‹…› Это своеобразные мелодические “сгустки” в напеве, украшающие и обогащающие его, делающие его развитым и сложным. Разумеется, обиходное песнопение остается выразительным и в том случае, если оно не содержит ни одной фиты. Зато какой блеск приобретает знаменныйнапев, например, в службах праздничных или Страстной недели, с их обилием сложнейших лиц и фит, буквально нагромождающихся одна на другую!»[5]. Далее автор специально останавливается на специфической терминологии, сопровождающей эти начертания: «Сопоставим ряд эпитетов, прилагаемых к лицам и фитам: “сокровенные”, “тайносокровенные”, “таинственные”, “тайнозакрытые”, “тайнозамкненные”, “таинственное, скрытое знамя”, “мудрые строки” и “узлы”. Среди этих наименований наиболее характерным, на наш взгляд, является слово “тайнозамкненный”. Его мы и принимаем к употреблению»[6]. 

К началу XX века в России вышли уже десятки книг о богослужебном пении, а также специальные азбуки знаменного пения. Русская поэзия успешно освоила эту певческую азбуку и свободно ввела в свою гимнографию приемы сжатой тайнописи древней знаковой системы. 

Стихотворение Хлебникова «Бобэоби…» – текст до прихлопа хрестоматийный: 

Бобэоби пелись губыВээоми пелись взорыПиээо пелись бровиЛиэээй пелся обликГзи-гзи-гзэо пелась цепь,Так на холсте каких-то соответствийВне протяжения жило Лицо 

 

. (II, 36) 

Никто не видел рукописи этого стихотворения, но зная иные хлебниковские контексты, можно предположить, что там было не «Лицо», а «Лице» (в словаре Даля обиходная форма – «Лице»), что точнехонько рифмуется с «цепь». Впервые текст был опубликован в сборнике «Пощечина общественному вкусу», вышедшем в самом конце 1912 года. Через год, по свидетельству Бенедикта Лившица[7], на его исполнение с эстрады был наложен запрет. Кто знает, что чудилось в стихотворении привередливой цензуре, но было решено изъять, от греха подальше, эту заумную тарабарщину из и без того скандальных футуристических выступлений. (К концу девяностых стихотворение все же достигло эстрады в виде отменного зонга группы «Аукцыон».) 

К нашему времени «Бобэоби…» много раз представал «под острыми бритвами умных ученых», если прибегнуть к выражению самого Хлебникова. Скрупулезный анализ фонической материи стиха, а также подробный свод всех высказываний о нем самого автора и последовавших за ним исследовательских размышлений привел Максим Шапир. И пришел к итоговому выводу о сугубой незнаковости хлебниковской универсальной зауми, которая пребывает вне времени и пространства: «Таким же, вне временно-пространственного “протяжения”, вечным, обобщенным, лишенным индивидуальности (и в этом смысле – безликим) оказалось изображенное на хлебниковской “иконе” Лицо – Лицо Как Таковое»[8]. 

Это, как сказал бы Вяч. Иванов, «дилетантизм психологического сыска». Никакой научности у г-на Шапира нет и в помине. Пестуемый объективизм – гвоздь в башмаке, кошмар, бобок. Весь этот неотрефлексированный вздор и обман души, прикрытый тканью ложноакадемического тела взывают к объяснению. У Хлебникова, вне всяких сомнений, лицо, но какое? Это не абстракция, не пустое собрание губ, взоров, бровей. Здесь вообще нет противопоставления абстрактного – конкретному, идеального – реальному, времени – вечности, а движения – покою. Идеальное тоже имеет выражение. И лицо здесь не представляется в качестве суммы идей, а выражается, дается конкретно и лично, само в себе. Лицо как образ единства удерживает разнореченность портретного хора. Каждая из черт лица обладает своим собственным голосом, у каждой своя партия. Тыняновговорил о замечательной конкретности и (именно!) реальной картине губ, которая вся в движении. И голос этот неповторим, единственен, предельно индивидуирован. Лицо на холсте, нарисовано, но в топосе каких-то внутренних соответствий оно поет. Исполняется собою, явлено как звучащий смысл. Зримослышимое единство лика. Поэт может «созерцать время и пространство как слитное единство»[9]. Хлебников – единым слитком, одним золотоордынским щитом. 

Но это невозможно льющийся голос: «Бобэоби… Вээоми… Пиээо… Лиэээй пелся облик…» Он хоть и на холсте (и чему соответствует – еще вопрос), но вне протяжения, голос длится, а лицо живет. Главное в лице – пение и жизнь, вернее, пение-жизнь. Губы, брови, глаза сами начинают выражать себя, у них теперь нет имен естественного языка, стираемых их собственным звучанием. Губы теперь не губы, а бобэоби, взор – вээоми, брови – пиээо, облик – льющийся лиэээй. Степун говорил об Андрее Белом, что у него логика фокусируется фонетикой. То же самое у Хлебникова. Звук – фокус, путь и средоточие мысли. 

Итак, песнь портрета, физиогномика голоса. Прецеденты были. В «Андрее Колосове» Тургенева: «Я нахожу, господа, что весьма трудно описать чье-нибудь лицо. Легко перебрать поодиночке все отдельные черты; но каким образом передать другому то, что составляет отличительную принадлежность, сущность именно этого лица? 

– То, что Байрон называет: “themusicoftheface” [музыка лица (англ.)], – заметил один перетянутый и бледный господин» (IV, 10). 

В поэме «Абидосская невеста» Байрон, описывая красоту Зюлейки, говорит: «theMusicbreathingfromherface» («музыкой веяло от ее лица»). К этой строке поэт счел необходимым дать примечание, в котором указывал, что это выражение находили странным, и ему приходилось защищать его уместность. При этом он ссылался на мнение m-me де Сталь, которая в своей книге «О Германии» писала о возможности сближения музыки и живописи: «…Мы сравниваем живопись с музыкой и музыку с живописью, потому что чувства, которые мы испытываем, обнаруживают сходства там, где холодное наблюдение не видит ничего, кроме различия»[10]. 

Здесь тоже музыка лица и даже целое музыкальное представление. Облик, распетый Хлебниковым по правилам знаменного распева, действительно иконический и тайнозамкненный. Лицо, изображенное поэтически-певческими приемами, несет, подобно Туринской плащанице, черты Иисуса Христа[11]. Тело лирического героя Хлебникова проходит через те же муки. Оно – на кресте собственной поэзии. Лицо же – сосредоточение тела и его предельное выражение. Как говорили в старину, лице есть немый отголосок нашего сердца[12]. Более того, на холсте вселенского стихотворения проступает Имя Божие – проступает как тончайшая плоть, предельный покров, эфирная субстанция тела. И Имя не просто пропето, а бесконечно поется, льется в вечность. Агония Христа длится вечно. И мы находимся внутри чего-то, что происходит, никогда не проходя. Стихотворение ведь должно иметь конец, а здесь его… нет. Задана такая космология мира, в которой мир – как бы произносимая и никогда не произнесенная до конца фраза. 

Обращение к богослужебной хоровой традиции вовсе не было хлебниковским новшеством. В опубликованном в 1912 году сборнике Михаила Кузмина «Осенние озера» третий раздел составляли «Духовные стихи», созданные как музыкальные тексты и одновременно изданные с нотами. И, конечно, поэтические книги теоретика соборности Вяч. Иванова «Прозрачность» (1904) и «Corardens» (1911) содержат тексты мистериальных хоров и псалмов. В 1905 году вышел поэтический сборник Константина Бальмонта «Литургия красоты», а в 1909-м – его «Зеленый вертоград», целиком построенный на мотивных вариациях сектантских молитв, гимнов и песен. В «Зеленом вертограде», категорически разруганном критиками, признали изумительно-прекрасным только гимн Христу («Звездоликий», 1907): 

Лицо его было как солнце – в тот час, когда солнце в зените,Глаза его были как звезды – пред тем, как сорваться с небес,И краски из радуг служили как ткани, узоры и нитиДля пышных его одеяний, в которых он снова воскрес 

 

. (II, 447) 

Воскресший Спаситель явлен ликом, что весь в звездах. Вокруг разрывы туч и гроздья пылающих молний. Перед ним – семь золотых семизвездий. Они горят, как свечи. Вопрос Откровения: «Храните ли Слово?» И дружный лирический ответ: «Храним». И семь золотых семизвездий ведут всех хранящих к пределам пустынь. 

Хлебников тоже хранит верность Слову. Его «Бобэоби…» четко разделено построчно на две половины, образующие антифонарий[13] – то, что поется в левой части, раздельноречными слогами на «о» и «э» по правилам хомонии (хомового пения)[14], подхватывается «правым хором» (или «ликом») – в современном языковом звучании. 

В стихотворении Бальмонта «Противогласники» из «Зеленого вертограда» точно описано это антифонное, или попеременное пение на два лика: 

Эти звоны, антифоны, в царствии Твоем,То на правом, то на левом клиросе поем. 

 

‹…› 

Два их, два их, влево, вправо, царственный полетВ нас – Твоя святая слава, голос Твой поет.Ранним утром дух восходит в высь по степеням,Вправо, влево, ходит, бродит, водит путь по дням. 

 

‹…› 

Всходы лестниц, в той дороге, разные всегда,То обрывны, то отлоги, всходит череда.Все же всходит, путь находит череда молитв,В двоегласьи, в двоечасьи битв, смертей, ловитв.И от юности нас борют страсти, тьма – их счет,Но во всех – Твоя есть воля, голос Твой поет… 

 

(II, 408) 

И у Хлебникова тоже – Его голос. Можно даже привести бытующий текст церковного песнопения, где есть точная калька огласовки «бобэоби» – «гро-бе-о-би-таеши Иисусе Царю» или указать, подобно Чуковскому, на строки из «Песни о Гайавате» «Минни-вава – пели сосны, Мэдвэй-ошка – пели волны»[15], – такие примеры верны, но недостаточны. Плодотворны не описки областей заимствования, как бы ни были они привлекательны, а ответы на вопросы: зачем производятся эти захватнические набеги и как дальше пользуется поэт этими богатыми трофеями? 

Без преувеличения можно сказать, что Хлебников развивает собственную поэтическую практику, осваивая сами принципы церковного музыкального письма. Подобно «лицам», в сжатом виде передающим протяженные музыкальные фразы. Сперва мотивы развиваются в отдельных, развернутых стихах. В последующих текстах мотив используется, сжимаясь до фразы, строчки, иногда слова или даже словообразования, включающего несколько слов, что и дает так называемые «неологизмы». Стихотворение становится похожим на конгломерат, горную породу, состоящую из спрессованных клише, обломков разного цвета и фактуры. Отсюда излюбленный хлебниковский образ «каменной бабы», которую он произвольно лепит из лабрадора, черного камня с синими подмигивающими глазками – «и синели крылья бабочки, точно двух кумирных баб очки». Так накопившийся поэтический опыт создает стихи-лица, со своей внешней структурой и тайными внутренними сцеплениями. Затем кирпичики-стихи, пригнанные друг к другу, выстраиваются в здание «сверхповести». Получается уже не плоскостное лицо, а огромная объемная голова, как в пушкинской поэме. 

Свою гигантоманию поэт ощущает и объясняет просто – получив по праву рождения имя Хлебников, он осознает себя и прорастающим зерном, и колосом, и колоссом одновременно (символические типы личностного бытия). Это же «природное» имя повелевает искать в мире созвучия душ, разгадывать книгу собственного лица, узнавать себя в других. И с юности, осознавая себя вехой человечества, Хлебников не разменивается по мелочам. Его поэтическое «Я» вмещает Христа, Пушкина, Разина, фараона Эхнатэна, Тезея, Демона, Нансена и даже Ленина. Примеряются не маски, а другие рождения. Обличья – преображенья лица. 

Миссия Спасителя предопределена художнической монограммой, «заветным вензелем» ХВ (ВХ). Но и тут таится усмешка. Первые пробы христологического мотива уже содержат нешуточный вердикт: 

Из мешкаНа пол рассыпались вещиИ я думаю,Что мир –Только усмешка,Что теплитсяНа устах повешенного 

 

[16]. 

На первый взгляд – бытовая картинка. Некто (неназываемый) по рассеянности или по какой-нибудь иной веской причине вываливает содержание своего вещевого мешка на пол (собираясь в дорогу или уже вернувшись восвояси – бог весть), и от этого неприятного, но вполне понятного и поправимого в пределах микрокосма события он вдруг переходит к выводу самому генеральному и неутешительному: мир – это только усмешка на губах висельника. Предельная широта обобщения позволяет предположить, что и образ повешенного – обобщенный. Но чья здесь усмешка – мира над одним из своих убитых сынов? Или это последняя гримаса самого повешенного, не поддавшегося экзекуции и сохранившего свою свободу? А может, он иронически прощается с жестоким миром и прощает мир? Толковать можно двояко и даже трояко, поскольку у Хлебникова все отношения взаимообратимы и зеркально умножаемы. Возможно, мир – это все что от мира осталось на устах героя, примиряющегося, подобно Сократу, со своей горькой судьбой и все-таки победно умирающего с последней улыбкой. 

Здесь не один лирический герой, а два: тот, кто говорит «я думаю, что», и тот, с кем случается все остальное. 

Но два этих сюжетообразующих эпизода – рассыпание вещей из мешка и улыбка на устах повешенного – единое событие, и перехода от одного к другому нет. Повешенный – Христос. Вещий, провидческий взгляд Мессии лежит на вещах из мешка. Христос – перевод на греческий «мессия» – арам., евр.M?iha, что означает «помазанник». «Мешок» – по-кошачьи вкрадчивая и лукавая анаграмма Спасителя, имя которого стирается и каждый раз проступает, просачивается заново. Заплечное хозяйство вещей, растерянное и совокупляемое вновь в мешок (спутник вечного пути), – обиходная хлебниковская эмблемата творчества как такового, занятого решительной и детальной разборкой (чужого и своего как чужого) слова и его дальнейшей сборкой и регенерацией. Привычное определение «распятия на кресте» заменено менее привычным обозначением «повешенныйна “Т”» (греческое «тау»). У позднего Хлебникова – это образ «вращения вер Т». Весь мир сосредоточен в горькой, искупительной улыбке Спасителя. Он повешен на кресте, как на букве «Т». Морфологическим складнем его имени – из-ус, которым держится весь сюжет стихотворения. Эта конструкция будет варьироваться в течении десятилетия и закрепится в названии поэмы «Азы из узы». Это не просто высвобождение каких-то вещей, слитых с первоосновой жизни. Перед нами первоначала Иисусовой веры, в хлебниковской, конечно, интерпретации («И я думаю, что…»). Да и о какой преданности христианству и прямой дороге к Христу может идти речь, если Хлебников, по его же признанию, как половецкая телега, скрипя и постанывая, кочует по разным верам. 

Христос, как известно, не смеялся. У Хлебникова он глубокомысленно улыбается. Но эта улыбка двояка: это мучительная усмешка невинного агнца, пришедшего в мир с благой вестью и отвергнутого грешным миром. А с другой стороны – эта улыбка теплится на его устах, как лампада. Она благостна и светла. 

Казус с мешком – это, так сказать, символическое преломление вещей в акте Христова самопожертвования. На одном полюсе – множественность вещей, на другом – улыбка как точка их абсолютного синтеза и примирения. В рассыпании – слияние крайних противоположностей – цельности и разъединенности, богочеловечности и человекобожия, идеала и реальности и т. д. Структура такой сущности заключается в том, чтобы в делении и расчлененности самой себя самоутверждаться в качестве высшего единства и достигать дна на самой недосягаемой высоте. Причем это сущностное единство – не абстракция, а живой опыт. Петля, насмерть сдавливающая шею героя, – одновременно и петляющий вещий узелок на мировом мешке, собравшем воедино рассыпавшиеся вещи. 

В «Азах из узы» Азия-Магдалина сушит «Лицо» нового Христа своими «волосами синих рек»: 

О Азия! Себя тобою мучу.Как девы брови я постигаю тучуКак шею нежного здоровья –Твои ночные вечеровья 

 

. (V, 32) 

Еще выразительнее игра слов звучит в раннем стихотворении из цикла, обозначенного Хлебниковым как «Крымское юродство» (1908): 

Облаки казались алыми усами.Мы забыли, мы не знали, кто мы сами,Мы забыли, мы не знали: двойники ли с небесамиИли мы сами…Где-то далеко, где падал туман,Веет пением мам.Тает в дымчатых сумерках лес, ноЕще милей туманное слово «прелестно».Ах!.. Мы изнемогли в вечной вечного алчбе!А дитя, передразнивая нас, пропищало «бе!» 

 

(II, 284) 

Речь действительно идет о поэзии как о вечном рифменном эхе, передразнивании, удвоении песней в веках уже случавшегося. Но условия, на которых зиждется этот близнечный миф, оговорены милым словом «прелестно». А оно-то включает широкий спектр смыслов – от очей очарованья и тончайшего изящества предмета наших чувств до ков, уз коварства и демонического обмана. Земное юродство мучимо вопросом, что есть низкое, а что высокое, человек есть существо заоблачное, двойник с небесами, или личность самостийная, твердо стоящая на земле и совладавшая с алчбой: «Мы забыли, мы не знали: двойники ли с небесами / Или мы сами…»? Не договорено по поговорке: «Или мы самис усами». В самом начале стихотворения: «Облаки казались алыми усами…» Мы должны быть сами с усами, а не двойниками и отражениями небесного мира. В этом передразнивании усатого неба – идея христологического воплощения тела и оправдания мира дольнего: «самИСУСами». Писк дитя «бе!», с одной стороны – какая-то блеющая дразнилка, пародийное снижение и разоблачение низменной сущности алчного и злого рода человеческого, а с другой – беглый отблеск улыбки висящего Спасителя, жизнеутверждающее бытийствующее «да». 

Уитмэн в стихотворном обращении «К тому, который был распят»: 

Не возглашаю я имя твое, но я понимаю тебя…[17] 

В «Крымском юродстве» имя и есть, и его нет. Не возглашено, но понято. Имя есть, если ты ищешь его, стремишься к первообразу Сына человеческого. Уже в одном этом твоемпорыве он являет свое бытие. Особое место здесь придается Тайной вечере. Свое имя при этом Хлебников понимает евхаристически. Он пишет: 

Когда рога оленя подымаются над зеленью,Они кажутся засохшее дерево.Когда сердце Божие обнажено в словах,Бают: он безумен 

 

. (II, 95) 

Рога оленя, образующие священный крест распятия, были явлены святому Губерту, покровителю охотников. Предание гласит, что Губерт был римским военачальником. Однажды, когда он охотился в Страстную пятницу, олень, которого он преследовал, обернулся к нему. Между рогами явился Христос и сказал: «Губерт, доколе ты будешь охотитьсяна зверей лесных? Пришло время охотится тебе на Меня, ибо я есмь Господь твой Бог, распятый в сей день во имя тебя и всех людей». После этого Губерт крестился и принял веру. 

Непосвященному оленьи рога кажутся обыкновенными ветвями, сухими деревяшками. Божественный глагол требует открытых душ, иначе он будет воспринят как речь юродивого. При повторной публикации Хлебников заменил «сердце Божие» на «cердце начери». Сердце Христа начери обнажено в словах – это и есть тайНА веЧЕРИ. Хлебниковское наречие – скоропись «Тайной вечери», нареченность Божьим именем. Тайная вечеря и в слове остается обнаженной тайной и сокровенным заветом. Обнаруживаются только финальные слоги, сжатые в записи до одного слова, как в лице-знамени. Слоги «бо-ба-о-бе» (с просторечным «бают») отсылают к тому, чьи губы проступают на холсте, – к лику Христа. 


Страница 1 из 31: [1]  2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   Вперед 

Авторам Читателям Контакты