Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

— Стало быть, и у нас в Никольском столовая будет? — задыхаясь, спросила бабушка, крестясь на иконы. 

— Будет...— Матрос помолчал, прищурившись, с неприязнью вглядываясь в висевшие перед ним строгие лики святых. И уже с неохотой добавил: — Ну вот они и приехали... 

— И снова не понимаю я, прости ты меня, глупого,— глухо сказал дед.— Ну чего им вот, скажем, здесь, у нас на Поволжье, требуется? 

— Опять скажу: лесная, невинная ты душа! Он пока сюда доедет, по всей России-матушке проедет, все выглядит, где какие заводы стоят, где мосты всякие, где дороги, какие у нас оружия. И как мы живем. Все это в свою книжечку запишет,— ежели новая война, вот как пригодится... 

— Вон оно что! — свистнул дед.— Ну, а чего же, опять скажем, интересного тут у нас? 

— Чего? А вот, скажем, еду я сюда и интересуюсь, где этот самый Кестнер-американец, который к вашей рубке приставлен? Ну и узнаю: вверх по Волге подался. Зачем, спрашивается? А там у нас неподалеку патронный завод огромаднейший... Вот он и поедет, и поглядит, и в свою книжку запишет. А то, глядишь, и человечка какого из бывших встренет... Мало ли еще их, врагов Советской власти, по всяким норам прячется, ждут не дождутся своего часа... Они же, кто против нашей власти,— друг другу братья кровные. Глотов приехал сюда, где живет? У попа. А поп этот — первая контра, как мы открыто говорим: опиум для народа...— И опять Гребнев с неодобрением глянул вверх, на иконы. 

— Значит, изнутря хотят нас подорвать? — спросил дед. 

— Вот-вот,— удовлетворенно кивнул Гребнев.— И за ними вот какой наш пролетарский глаз нужен. О чем я тебя и прошу: гляди. А их, Серовых да Глотовых, не бойся — мы тебя в обиду не дадим. 

Гребнев встал, поклонился бабушке Насте. 

— Спасибо вам, мамаша. 

— Не на чем, миленький... Хлебушек наш, видишь, черненький, с лебедой, да и сахар...— Бабушка горько махнула рукой. 

— Вот на том и спасибо. А теперь, дед, пойдем-ка мы с тобой протокол составим. Ежели этот Живоглотов в самом деле молодь губит безо всякой пощады, мы с тобой протокол на него и — штраф... Мы ему каждый дубок загубленный в строку поставим! Пошли... 

Все вместе они вышли на крыльцо. 

А у крыльца, держа одной рукой ручонку Мариамки, а другой прижимая к груди свою старенькую рваную шляпу, стоял Шакир. Его худое лицо выражало глубокое раскаяние. Как только дед Сергей вышел на крыльцо, Шакир встал на колени. 

— Бей! Палка возьми, бей,— со слезами сказал он деду.— Думал — ты. А это он, такой плохой мальчишка, манометра рубил... Ай-яй-яй... Зачем делал? Чтобы Мариамка голодом помирал? Посмотри, какой хороший девочка, какой красивый будет... Зачем умирает? А? Тибе лес жалка, а Мариамка не жалка? Почему такой худой человек, такой злой?! 

И Шакир бросил на землю свою шляпу. 

Павлик молчал. Что мог он ответить этому странному человеку, стоявшему у крыльца на коленях? Может быть, впервые за все это время он отчетливо увидел события страшного голодного года с другой стороны. Да, не будут рубить лес — и, может быть, эта вишневоглазая, худущая Мариамка умрет. И ее тоже зароют в землю, как маму. 

Но ведь это не нужно, это неправда, этого не должно быть. И зачем смерть? Разве это справедливо, чтобы хорошие, красивые и добрые умирали? Зачем? Почему? Ведь вот есть Ленин, который жалеет детей, который не хочет, чтобы умирали Мариамки. 

Дед Сергей смущенно покусывал ус и поправлял съезжавшую с плеча берданку. Видимо, и до его сердца, как и до сердца Павлика, вдруг достала косноязычная речь голодного татарина. 

Гребнев одним шагом спустился с крыльца, взял Шакира под руку, поднял. 

— Вставай, князь, вставай,— шутливо сказал он.— Ты ведь князь? 

— Вси татар — князь,— ответил Шакир, с трудом поднимаясь.— Я ведь, начальник, не о себе... сам все одно песок скоро пошел... А вот, гляди, Мариамка. Ей — жить. Зачем она помирает? А? 

— Не помрет Мариамка... Вот послезавтра откроют у вас американцы столовую, будут кормить детишек. Потому и терпим их на своей земле... Эй, Мариам-ханум! — Он осторожно взял девочку двумя пальцами за подбородок, и она посмотрела на него не по-детски серьезными, полными скорби и голода глазами. 

И Гребнев смутился, покашлял в кулак. Потом полез в карман, достал что-то завернутое в серую оберточную бумагу. Развернул — там оказался кусочек черного, с овсяными остьями хлеба. 

— На. 

Девочка посмотрела на отца, робко взяла тоненькими пальцами хлеб — и вдруг с жадностью принялась кусать и глотать его, почти не прожевывая. 

Гребнев повернулся к деду Сергею: 

— Видал? Вот то-то... Люди дороже леса... А лес мы с тобой вырастим... 

Позднее, вспоминая весь этот разговор, Павлик не раз думал, что он, пожалуй, став взрослым, будет не только скрипачом, но и лесоводом. Какие леса когда-нибудь они с отцом вырастят «на радость людям, для красоты земли», как говорит дед. 

Эти мечты успокаивали Павлика. Сочащиеся светлой кровью пни и только что срубленные дубы уже не причиняли ему такой острой боли, как раньше. 

Павлик никогда не думал, что за один день можно так привязаться к человеку, как привязался он к страшному рябому матросу. Ему казалось, что он знает Гребнева давно-давно, что они вместе плавали по каким-то тропическим морям, участвовали в революционных боях, свергали царский режим. Рядом с матросом Павлик чувствовал себя спокойно и уверенно, при нем никто не мог оскорбить и обидеть. Такое же чувство испытывала, видимо, и бабушка. «За таким жить — как за каменной стеной,— сказала она вечером, собирая Павлику ужинать.— Ни грома, ни молнии не боится». «Да,— подумал и Павлик,— если бы Гребневу пришлось плавать на легендарном «Варяге», он бы тоже не струсил, не встал перед врагом на колени, не стал бы просить пощады. Вот и Ленин, наверно, такой же смелый, такой же бесстрашный,— недаром матрос так уважает и любит Ильича». 

Весь день Павлик не отходил от Гребнева. Они обошли всю лесосеку, с горечью глядя на результаты глотовского хозяйничания. Сколько здесь было зазря погублено молодого леса, поломано, раздавлено падавшими деревьями, а то и просто срублено: молодая поросль мешала трелевать к пилораме раскряжеванные дубы. То тут, то там глаза натыкались на трогательно беззащитную тоненькую березку или рябинку,— сломанные, порубленные, они вызывали в сердце такую жалость, что хотелось заплакать. 

Вечером под диктовку Гребнева и деда Павлик написал протокол о «хищной буржуазной рубке», решено было оштрафовать Глотова на большую сумму, «чтоб впредь неповадно было». 

— А ты, Павлыч, смотри за ним,— предупредил Гребнев деда.— Ты, как был, так и останешься тут за хозяина, за Советскую власть. И она с тебя вот как спросит! А я почаще подгребать стану, я его выучу... Вот и с пайками тоже проверить надо: чует мое сердце — грабит он народишко. Такая у него, подлого, черная душа... Ну, это до другого раза... 

Матрос остался ночевать на кордоне. 

Легли они с Павликом на сеновале, и, пока не уснули, Павлик слушал захватывающие истории из моряцкой и рыбацкой жизни — матрос знал этих историй множество. 

Тут был и рассказ о том, как француз Аллен Жербо переплыл на парусной лодке Атлантический океан, о том, как погиб гигантский «Титаник»,— столкнувшись с айсбергом,— судно уходило под воду, а все оркестры на нем до последней минуты играли вальсы и марши. И рассказ о том, как орудие «Авроры» выстрелило по Зимнему, давая сигнал для штурма дворца, и о лейтенанте Шмидте, о том, как расстреляли его на безлюдном острове в Черном море, и о том, как делегаты съезда прямо из зала Смольного шли по льду Финского залива штурмовать захваченный изменниками Кронштадт... 

Призрачно, как кусок голубого паруса, синело в дверном проеме небо, неслышно летели звезды, громко вздыхала внизу запертая в сарае лошадь. 

Заглянул дед. 

— Все куришь? — строго спросил он.— Смотри не спали мне кордон. 

— Не, я осторожно, батя... Дед ушел. 

Помолчав, матрос нащупал в темноте плечо Павлика, погладил его. 

— И вы, ребята, больше им машину не уродуйте. Раз Советская власть разрешила — закон! Договорились? 

— Хорошо, не будем,— шепнул Павлик. 

Утром он пошел провожать Гребнева. Еще лежала роса и легкий дымок тумана плыл по низинкам в глубине леса; тяжелый, заспанный шар солнца с усилием поднимался за деревьями, натягивая красноватую паутину лучей от вершины к вершине. 

Гребнев шагал, ведя коня в поводу, бабушка и дед стояли у крыльца, смотрели вслед. 

Вы скоро опять приедете, дядя Василий? — спросил Павлик. 

— Обязательно! Только дел больно много. Голодуха народ давит, да еще кулачье мутит, беляки недобитые из берлог носы высовывают... Зябь под новый хлеб поднимать надо, а лошадей нету... И люди вот как приустали... Вот так-то, Павел... 

Прошли мимо мельницы, где в ожидании утренней выдачи уже собрались лесорубы. Склад был еще заперт, и пилоточ Алексей сидел на пороге, положив ружье на колени. 

Гребнев вздохнул, мгновенная судорога прошла по его лицу. 

— Измытарился народ, исстрадался... Вот и приходится продавать всяким буржуям народный лес... Но ничего, Павел, скоро вся эта картина вот как переменится. И такая для трудящегося человека жизнь пойдет — нигде в мире такой нету! Красотища, браток, а не жизнь будет. 

На опушке Гребнев сел под деревом покурить, отдохнуть. 

Павлик присел рядом. Земля еще была влажная и холодная. Отсюда дорога уползала в изрытые оврагами поля, непаханные, заросшие бурьяном, вдали стеклянно блестел купол церквушки в Подлесном, ослепительно горел в солнечном свете отделанный зеркалами крест. 

— А что же вы теперь, дядя Василий, на свой корабль не вернетесь? — спросил Павлик. 

— Не знаю,— вздохнул Гребнев.— Тут ведь дело какое, товарищ. Куда партия поставит, там и приходится стоять... Вот вызвал нас Ильич и говорит: ну, дескать, балтийцы, всех врагов мы победили, остались два: разруха и голод. И как, значит, вы есть самый авангард рабочего класса, придется вам с этим врагом схлестнуться... «Поезжайте-ка,— говорит Ильич,— туда, где всего труднее, на голод... Не давайте погибнуть народу, в первую очередь сельское хозяйство поднимать надо...» Ну конечно, жалко с морем расставаться, а что сделаешь? Ильич-то сам три часа в сутки спит — весь в делах. Как ты ему возразишь? Вот так-то, друг... 

— А разве вы это умеете, дядя Василий? Сельское-то хозяйство?.. 

— А как же, милый? Я до флота с самых малых лет в батраках жил. Я горя-то да голоду столько видел на своем веку — на три жизни хватит, да еще и останется. И кулацкие фокусы все знаю... Потому и невозможно мне от этого дела отказаться... 

Павлику было грустно расставаться с матросом: ему казалось, что они прожили рядом много лет и что с отъездом Гребнева в его, Павлика, жизни образуется пустота. 

Покурив, Гребнев крепко пожал мальчику руку, легко сел в седло и поехал по пыльной, залитой солнцем дороге. Издали оглянулся и помахал рукой. Ветер донес до Павлика только два слова: «Не робь!» 

На кордон Павлик возвращался медленно, торопиться было некуда и незачем. На полдороге его обогнал легкий двухколесный кабриолет, в котором ехал Кестнер, а за возчика сидел молоденький веснушчатый паренек. Кестнер улыбнулся Павлику, показав свои ровные белые зубы. На этот раз он был в желтой соломенной шляпе, через плечо висел фотоаппарат. 

Павлик не ответил на улыбку, неожиданная ненависть стиснула ему сердце. Он сошел с дороги и стоял, неподвижным тяжелым взглядом упершись в довольное лицо Кестнера, а потом, когда кабриолет проехал, в обтянутую чесучовым пиджаком спину... 

 


Страница 15 из 15:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14  [15]

Авторам Читателям Контакты