Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

— Здорово придумал! — с восхищением сказал Павлик.— Только... как же мы уйдем ночью! Бабушка меня не пустит. 

— А мы давай спать на вашем сеновале, вдвоем,— предложил, подумав, Андрейка.— Никто не услышит. 

К шалашу возвращалась Кланя, ее тоненький печальный голосок звенел почти рядом. 

— Цветик аленький, цветик маленький, кусточек березовый...— щебетала она сама себе. 

— Только смотри, ей — ни слова! — предупредил Андрейка.— Это — дело мужицкое... 

Бабушка охотно разрешила Павлику спать вместе с Андрейкой на сеновале: «Известно, в избе по нынешней жаре духотища! Осень скоро, а оно все палит и палит!» 

Лицо у бабушки за последние дни осунулось и потемнело, в глазах застыло выражение сдержанной, глубоко запрятанной печали. Она и двигалась теперь медленнее и старалась как можно меньше выходить за пределы двора, чтобы не видеть, как падают деревья. 

А Кланя, узнав, что мальчишки будут спать на сеновале, обрадовалась, засмеялась, веснушчатый ее носик смешно сморщился и покраснел. 

— И я! И я с вами! 

Но Андрейка строго сказал: 

— А тебе тятя не велит. Я спрашивал. Ты маленькая. Павлик с трудом дождался наступления вечера. Ему теперь казалось, что время тянется страшно медленно, что солнце почти неподвижно повисло в небе,— горячечное нетерпение охватило мальчишек. Теперь в их жизни появился смысл. Павлик закрывал глаза и отчетливо, словно наяву, видел, как останавливается пилорама, как в бессильной ярости бесится налившийся кровью Глотов, как приостанавливается рубка. И — лес остается жить! 

И странно: теперь Павлику казалось, что он встретил Андрейку давным-давно, что их дружбе много лет, что она прошла через всевозможные испытания и выдержала их,— его даже не смущало то, что Андрейка так мало знает, что он еще нигде не учился.— «Разве это важно в человеке? — мысленно спрашивал Павлик себя.— Нет, важно, чтобы у человека было благородное сердце. А у Андрея оно как раз такое. Мы будем дружить всю жизнь!» 

А дела на лесосеке шли своим чередом. Со всего размаха, вспахивая ломающимися сучьями землю, валились деревья, топоры вгрызались в коричневую мякоть стволов, блестели мокрые от пота крупы выбивающихся из сил лошадей, кричали люди, с змеиным шипом крутились блестящие, как солнце, пилы. 

Над пилорамой двое рабочих натягивали брезентовый тент для защиты от зноя. Павлик подумал, что теперь и здесь стало почти так же жарко, как в открытом поле. Над черным нагретым туловищем локомобиля дрожал и тек раскаленный воздух, живые веера опилок обмахивали землю, не принося прохлады, дымили белым дымом костры. А позади пилорамы коричневыми кубами возвышались штабеля клепки, ее сортировали, считали и увязывали проволокой в тюки по сотне штук для отправки на пристань. 

Перед самым вечером мальчишки прошли по всей вырубке, выбирая засветло дерево, в которое ночью нужно забить гвоздь. Предстояло найти такой ствол, который остался бы лежать ночью далеко от шалашей лесорубов и далеко от локомобиля, чтобы никто не услышал, не помешал. 

Мальчишки нашли такой ствол за огромной кучей только что обрубленных, еще не увядших ветвей. Когда налетал ветер, теперь спускавшийся здесь до самой земли, узорные дубовые листочки еще шевелились, как живые. 

Павлик и Андрейка посидели на стволе, поглаживая его шершавую кору. 

— А если поймают? — шепотом спросил Павлик.— Убьют, наверно. 

— Убежим. Только молоток, когда забивать будем, надо тряпицей обмотать, чтобы не слышно. 

— Это верно. Вот они завтра запрыгают! 

— Еще как! 

И утром, ликуя, мальчишки снова вернулись к пилораме, стояли, смотрели. Глотова на лесосеке не было, он уехал в город получать на рабочих пайки, около пилорамы ходил в пропотевшей насквозь рубахе Афанасий Серов и возбужденно покрикивал: 

— Поднажми, мужики! Хозяин за харчами поехал! Ех, живи, не тужи! Помрешь — не убыток! 

— Тебе чего тужить, кровопивец,— негромко ворчал узколицый седобровый рабочий, оттаскивая в сторону горбыль.— Тебе и горе человеческое праздник! Шесть домов за мешок отрубей купил, клешняк! 

Визжала, пела пила. Темная квадратная тень тента была врезана в залитую солнцем землю, страшным, все плавящим жаром пылала топка. Черный кочегар, то и дело вытирая грязной тряпицей пот, озабоченно поглядывал на манометр локомобиля, где у самой красной черты трепетала, как в лихорадке, живая черная стрелка. 

— Навались, навались! — покрикивал Серов, зорким хозяйским глазом поглядывая вокруг, то и дело почесывая под рубашкой потную, поросшую кудрявыми рыжими волосами грудь. 

Не в силах уйти, мальчишки простояли у пилорамы до вечера. Было что-то необъяснимо притягательное, гипнотизирующее в воющем блеске пил, в шелесте приводных ремней, в слаженных, скупых и точных движениях механика,— от них нельзя было уйти, как нельзя вырваться из стремительного, уносящего тебя потока, живого и властного. Дрожь нагретого парового котла, трепет стрелки манометра, огненная пасть топки — все это не отпускало, не давало отвести взгляд; так иногда бывает во сне: тебе надо убежать от чего-нибудь страшного, а ноги не повинуются, словно приросли к земле. 

И только тогда, когда Серов, посмотрев из-под ладони на уходящее за лес солнце, несколько раз ударил железным болтом о подвешенный под тент лист жести, звуки работы на вырубке внезапно и все сразу стихли, как будто провалились куда-то, и тогда стали отчетливо слышны отдельные, измученные человеческие голоса. Многие лесорубы ложились там же, где застал их этот долгожданный звон, ложились и, бессильно раскинув руки, лежали некоторое время, закрыв глаза или бессмысленно глядя в небо, полыхающее всеми красками заката. Павлику казалось: кончилось сражение людей с лесными великанами и теперь и дубы и люди лежали на земле, одинаково поверженные и безжизненные. На сеновал мальчишки забрались, как только наступила темнота. Заснуть они, конечно, не могли, лежали, касаясь друг друга плечом, и шепотом разговаривали обо всем, что приходило в голову. Приглушенные человеческие голоса, звон посуды, скрежет топора о точило, ржание лошадей и бряканье боталов — все это им было отчетливо слышно. Звуки постепенно становились глуше, затихали и замирали. Бледно-синяя ночь заглядывала в дверь сеновала, кто-то невидимый зажигал одну за другой звезды; издалека, не слышимый днем, донесся с Волги требовательный гудок парохода. 

— Раньше на колокольне в Подлесном всегда летом полночь колоколом отбивали,— шепотом сказал Андрейка.— А теперь помер звонарь, вот и не звонят... Ну, пойдем поглядим... 

Стараясь не шуметь, они поднялись. Андрейка ощупью нашел обмотанный тряпкой молоток, нащупал в кармане гвоздь. Они осторожно выглянули в дверь сеновала. 

Всходила полная луна, огромная, красная, ни одно облачко не затеняло ее. Черные вершины деревьев подпирали снизу зеленовато-синее на востоке небо, а на западе за деревьями еще текла по краю земли огненная струйка тающей вечерней зари. 

За темной шатровой крышей дома высились горы сучьев, и около потухающих и уже потухших костров темнели шалаши. 

Мальчишки слезли по крутой лестнице. Ее ступеньки скрипели в ночной темноте пугающе громко. Дверь в дом была заперта — бабушка Настя, вероятно, спала. Безмолвие притаилось во всех затемненных углах, а на освещенных луной дорожках чудились чьи-то невидимые шаги. 

— Спрячь молоток,— посоветовал Павлик товарищу, и тот сунул молоток за пазуху. 

Осторожно, как воры, пригибаясь, боясь любой встречи, мальчишки пошли по уснувшему лагерю лесорубов. 

Те, кто скорчившись, кто раскинувшись, спали в темной глубине шалашей, там, где свалили их усталость и сон, у костров, еще дымившихся и поглядывавших в ночь тускнеющими рубиновыми глазами. Многие стонали во сне, как всегда стонут после тяжелой, изнурительной физической работы. Кто-то бормотал: 

— Телку-то аккурат к празднику зарежем... к покрову... Всю зиму мясо есть станем... вот-вот. 

На дальнем краю лесосеки, где лежало облюбованное мальчишками дерево, людей не было, сонное бормотание и храп спящих не доносились сюда. Тишину не нарушало ничто: ни крик ночной птицы, ни голос человека, ни хруст костей падающего дерева. Все было неподвижно, и лунный свет тек неподвижными ручьями по измятой человеческими ногами траве, между могильными курганами сучьев, тек и исчезал в глубине еще не тронутого топорами леса. 

— Ты карауль! — шепотом сказал Андрейка. 

— Хорошо. 

Согнувшись, Андрейка бесшумно скользнул к темневшему на вырубке дереву; его круглый срез свеглел в траве, словно упавшая на землю, полупогасшая луна. 

Павлик стоял, ждал. Мягкий стук обмотанного тряпкой молотка показался ему громким, как удары колокола,— казалось, их услышишь за несколько верст. И действительно, в ответ на этот стук тревожно залаял на пасеке Пятнаш. 

— Скоро? — громким шепотом спросил Павлик. 

— Гнется, собака,— донесся приглушенный ответ. 

Еще несколько ударов, как удары колокола, упали в неподвижную тишину. Луна светила Павлику в спину, его темная тень, изломанная неровностями травы, лежала перед ним на. земле... 

— Готово! Пошли! — шепотом сказал Андрейка. 

На сеновале, прижавшись лицом к теплому плечу Андрейки, Павлик много раз спрашивал себя: а как бы отнесся ко всему этому отец, если бы узнал? Ведь ему тоже жалко лес, а он сам помогает его рубить,— значит, так надо, значит, так лучше? 

И впервые за эти долгие тревожные дни Павлик почувствовал, как он стосковался без отца, как трудно ему без прикосновения отцовской ладони, без его сдержанной суровой ласки. Когда же он наконец вернется? 

Уснули мальчишки только на рассвете и проснулись с первыми лучами солнца. О чем только они не переговорили в эту долгую ночь! И воспоминания, и надежды, и мечты, все самое дорогое и заветное, что было у каждого из них, все, ради чего хотелось и стоило жить, еще не осознанные, неясные стремления — все доверили они друг другу в эту первую ночь дружбы. И хотя они были очень разные, хотя и жизнь, и мечты, и надежды у них не были сходны, ничто не мешало им понимать и любить друг друга. 

Синяя ночь летела над землей; текла, пересекая небо, серебряная река Млечного Пути; падали звезды. Черный силуэт пожарной вышки вонзался в зеленоватую, прозрачную твердь неба. 

Сонная земля тихо спала, и тревожный вопросительный лай Пятнаша не мешал ей, как не мешал редкий, пронзительный крик ночной птицы и человеческое слово, сказанное во сне. 

Рано утром мальчишки обошли просыпающийся лагерь лесорубов, посидели у одного из костров, прислушиваясь к вялым после сна голосам людей, к дребезгу колес,— это к локомобилю возили воду. Издали посмотрели на «свое» бревно; оно лежало так же, как лежало вчера,— никто ни о чем не догадывался, никто ничего не подозревал. 

— А вдруг пила не заденет гвоздь? — шепотом спросил Павлик.— Ведь может быть так? 

— Может,— после небольшого раздумья согласился Андрейка.— Дураки мы с тобой. Надо было не один гвоздь... 

Весь день провели они на лесосеке возле пилорамы. Но теперь, глядя на сверкающие круги пил, слушая их визг, они утешались мыслью, что, может быть, скоро все это кончится. 

Кланю в этот день они не отгоняли от себя, она ходила за ними как привязанная и иногда с удивлением смотрела на заговорщицкие лица ребят, старалась расслышать их шепот. 

— Какие-то вы оба нынче... чудные,— сказала она с обидой.— И шепчутся, и шепчутся... И чего шепчутся? Уйду я от вас лучше... 

— Погоди,— удержал ее Павлик.— Скоро... 

— Что скоро? 

Андрейка с силой дернул Павлика за рукав. 

Бревно с гвоздем подвезли к пилораме только после обеда. И когда мальчишки увидели, как укрепляют ствол на тележке, они испугались. 

— Уйдем лучше,— предложил Андрейка.— А то догадаются. Вон ты белый какой. 

— Ты тоже белый... 

Они ушли на кордон и, забившись на кухню, прильнули к окну. Суетившиеся у пилорамы люди мешали все видеть, но по визгу пилы было слышно, когда она входила в дерево: визг становился мягче, глуше. 

Медленно тянулись минуты. Одна. Другая. Третья. 

Но вот что-то ударило в воздух тугим звоном, раздались громкие голоса, отчаянной матерной бранью начал браниться Афанасий Серов. Тесной кучкой сгрудились у пилорамы рабочие. Отдельные, громко сказанные слова долетали до кордона. Мальчишки переглядывались, не в силах удержать счастливую улыбку, чувствуя, как какая-то радостная сила поднимает их над землей. 

— Пойдем? — спросил Павлик. 

— Лучше не надо. 

Но радоваться пришлось недолго. Афанасий Серов и механик куда-то торопливо ушли и через полчала вернулись с новой пилой. 

— На склад ходили,— догадался Павлик. 

— Ну да! У них там, наверно, много... 

Только часа через два мальчишки осмелели подойти к пилораме. Однако никто не обратил на них внимания, механик решил, что история с гвоздем — случайность. Пила, у которой были выщерблены четыре зуба, валялась прямо на земле недалеко от локомобиля. Присев возле нее на корточки, мальчишки с ненавистью рассматривали блестящую металлическую поверхность, отражавшую их руки и лица. 

— Чисто тебе зеркало,— сказала Кланя, проводя пальчиком по нагретому солнцем диску.— У-у, зубастая! Подавилась, проклятая? 

Потом Павлик предложил пойти на мельницу посмотреть склад — интересно, сколько же у них там запасных пил. Пошли. Но мельница была заперта, на новых дверях висел огромный черный замок. Окошечко было забито досками, и заглянуть внутрь не удалось. 

Они посидели у остатков плотины, глядя, как тянутся в воде, увлекаемые течением, длинные зеленые водоросли — русалочьи волосы, слушая стеклянный щебет ручья. Здесь лес стоял еще не тронутый, и странно было думать, что там, откуда они только что пришли, лес вырублен, повален, что там воют пилы и безостановочно тюкают топоры и белый дым поднимается над погребальными лесными кострами. 

— А знаешь чего? — шепотом спросил Андрейка, касаясь уха товарища.— Ежели бы спалить. А? 

— Что? — так же шепотом спросил Павлик. 

— А склад ихний. А? 

Павлик вздрогнул и оглянулся на мельницу. Ее бревенчатые стены, сложенные из сухого старого леса, наверно, сгорели бы, как факел. 

Мельничка была брошенная, ветхая, никому не нужная,— кто бы стал такую жалеть? Но что-то пугало Павлика в предложении Андрейки — ведь это было уже самое настоящее преступление. «А против кого преступление? — спросил он себя.— Против этого гада Глотова? Против Серова, который разбил голову деду Сергею? Так их и надо». 

Андрейка во все глаза смотрел на Павлика, в его синеватых глазах застыло выражение напряженного ожидания. Но говорить им мешала Кланя. 

— Ты цветов, что ли, насобрала бы,— сказал Андрейка.— Ишь сколько их. 

— Ромашков тут завсегда полно,— отозвалась Кланя, вставая.— Я всем нам венки заплету... 

— Вот-вот... 

Девочка отошла в сторонку и, мурлыкая себе под нос «Цветик аленький, цветик маленький!», принялась собирать ромашки. А мальчишки смотрели друг на друга и не решались продолжить страшный разговор. 

В стороне дороги послышались голоса, скрип тележных колес, ленивое понукание. 

— Кто это? 

Из-за деревьев показались две телеги, возле которых шагали возчики, следом за ними катился тарантас Глотова. Мальчишки, притаившись, ждали. 

Телеги подъехали к мельнице. Глотов еще издали увидел замок на двери и длинно и грубо выругался. На телегах, укрытые рогожами, лежали мешки и ящики, мотки проволоки, круги веревок, инструменты. 

Оглядевшись, Глотов заметил ребятишек. 

— Ей вы! — обрадованно крикнул он.— А ну, мотайте на лесосеку! Да поскореича! Рыжего этого моего десятника — Серов по фамилии — сюда гоните. Аллюр три креста! По конфетине заработаете. А? 

Мальчишки переглянулись. 

— Пошли. 

Кланя брела сзади, на ходу плетя венок, распевая свою песенку про аленький цветик. 

— Это, значит, пайки привезли,— сказал Андрейка.— Теперь мельницу не больно-то тронешь. И сторожей, наверно, поставят, да и так нельзя... потому — хлеб... 

Выполнив поручение Глотова, они ушли до вечера на Сабаево озеро, переплыли на свой «Необитаемый остров» и сидели там в шалаше грустные, притихшие, словно больные, даже играть в робинзонов не было ни желания, ни сил. 

Что же оставалось делать? Примириться со всем, сесть сложа руки и с бессильной горечью наблюдать, как одно за другим падают прекрасные деревья, как все ширится вокруг кордона безобразная пустыня, истоптанная лошадьми, вспаханная глубокими бороздами, прочерченными по земле вершинами мертвых дубов, подтаскиваемых к пилораме? Уже метров на двести, а то и на все триста отступил от кордона лес, только кое-где сиротливо зеленели пощаженные случайностью тоненькие рябинки или молодой дубок, еще не достигший рокового возраста, обрекающего его на смерть. Кучи обгорелых сучьев, потерявшая свои живые краски присохшая листва и родничок, забитый лошадиными копытами,— на все это трудно было смотреть без глубокого сердечного волнения, а иногда и без слез. 

Кордон, ранее надежно укрытый зеленью леса, теперь безобразно торчал на бугре, рядом с пожарной вышкой и соснами. Кордон теперь казался уродливым, бессовестно обнаженным: стало видно, что это лишенный всякой сказочности и романтичности деревенский дом, старый, с темными стенами, с маленькими подслеповатыми окошками, с заплатанной в нескольких местах крышей. Вместе с лесом от кордона отодвинулись и птицы; теперь по утрам, на заре, не стало слышно серебряных голосов, высвистывающих ежедневный гимн нарождающемуся дню. И августовское солнце, уже, правда, притомившееся за лето, с удвоенной яростью набросилось на новую жертву, до сих пор накрепко защищенную от него зеленым ковром. 

Жить на кордоне Павлику сразу стало скучно и тяжело. 

Ночи тоже не приносили отдыха и покоя, мальчишки подолгу не могли уснуть, а когда засыпали, им снились тяжелые кошмарные сны: падающие дубы и локомобиль, сам, без помощи лошадей и людей, передвигающийся по лесу, и Глотов в красной, палаческой рубахе, гоняющийся за мальчишками с поломанной иззубренной пилой. 

Ночи стали темнее, луна стремительно шла на ущерб, крупно посоленное звездами небо поднялось выше и почернело, душный ветер стучал оконными ставнями, дребезжал стеклом, словно одинокий путник, который просился переночевать. 

Через два дня после поломки пилы локомобиль перетащили от кордона вслед за отступившим лесом,— казалось, лес, испуганный, отбежал в сторону, а локомобиль догонял его, выдыхая белые горячие клубы пара, сверкая своим единственным глазом, в котором трепетала у красной черты тоненькая черная стрелка. 

Первую партию клепки, несколько сот тюков, уже отвезли на пристань, чтобы отправить ее дальше,— мальчишки не знали точно куда, но знали, что куда-то очень далеко, за границу, в страны, где много винограда и где делают из него вино. Правда, Глотов, глубокомысленно морща брови, раза два принимался рассказывать лесорубам, что в новых дубовых бочках, вино получается «куда как хуже», чем в старых. 

— Но ведь и то сказать надо,— важно говорил он,— одними старыми теперь не обойтись. Вина требуется много. В других-то странах — не у нас. А? Ето у нас, можно сказать, жрать нечего, а там не то хлеба, а етих вин всяких реки текучие! И хотя там революций и не было и всякая, как говорят наши товарищи, подлая кровавая буржуазия у власти пребывает, однако же вина — не в пример нашим. А? Шампанское, скажем, или там мускат.— Закрыв глаза, он умиленно целовал кончики своих пальцев.— Мечта, амброзия, горизонт! 

Да, смотреть на все это было тяжело. И все-таки каждый день, как только просыпался лагерь лесорубов, мальчишек неудержимо тянуло туда, невозможно было чем-нибудь отвлечься, заняться чем-то другим, чтобы хоть на время позабыть о гибели леса. Они подходили туда, где шел лесоповал, где с глухим и уже мертвым стуком падали на землю зеленые богатыри; часами стояли возле пилорамы, загипнотизированные деловитым воем пил. 

Деда они видели только издали. Он осунулся, почернел, сгорбился. Не выпуская из рук берданки, старик караулил свою пасеку и огород, с которого по ночам лесорубы воровали картошку. Домой дед не приходил, и бабушка Настя, жалея его и украдкой плача, носила ему и Пятнашу еду. Она очень боялась, что собаку вот-вот отравят, как это бывало уже несколько раз раньше, когда мужики из Подлесного злились на деда Сергея. «Тогда и пасеке, и огороду, а стало быть, и нам — конец»,— вздыхала она. 

Много раз мальчишки принимались обсуждать, что надо сделать, чтобы помешать работе лесорубов, чтобы приостановить истребление леса. Они мечтали, что падающим деревом убьет Глотова, который для них был олицетворением зла, им хотелось натравить на него собаку, хотелось украсть у деда берданку и откуда-нибудь из-за куста застрелить этого самодовольного человека. Но они сами понимали, что все это несбыточно, невыполнимо. А забивать гвозди в стволы деревьев они не решались, на этот раз механик обязательно догадался бы, что это не случайность, а умысел. Да это ничего и не меняло: на складе было много запасных пил. 

Но однажды у Павлика мелькнула догадка — словно молния пролетела в мозгу. Проводя по нескольку часов ежедневно возле локомобиля, он не мог не заметить, как много внимания уделяют кочегар и механик поведению черной стрелки манометра; именно этот ее трепет, как казалось, управлял всей жизнью локомобиля,— это был не глаз, это было сердце машины, самая уязвимая и самая необходимая ее часть, как раз то место, куда следовало нанести удар. Да и защищено это место было только стеклом, разбить которое не представляло труда. 

Невозможно рассказать, какое волнение охватило мальчишек, когда эта мысль овладела ими. Вот оно — то, что они так жадно искали, вот где был секрет спасения и победы. Теперь надо было только выбрать ночь потемнее, понадежнее, дождаться, когда у локомобиля никого не останется, и — тогда все! И как это они раньше не догадались? Ведь можно было спасти столько леса! С совершенно новым, трудно объяснимым чувством смотрели они на ненавистный локомобиль: он был уязвим, его можно было сломать. 

— Только надо узнать на складе: может, у них и манометр запасной есть,— предложил Павлик. 

Кое-как отделавшись от Клани, мальчишки захватили топорик и быстро пошли к мельнице. Они знали, что теперь там всегда есть человек, пилоточ Алексей,— на его обязанности лежала точка пил и охрана склада. 

Когда подходили к мельничке, еще издали услышали характерное повизгивание подпилка по металлу,— Алексей точил пилы. 

Укрепив зубчатый диск в специальном станке, он с утра до вечера размеренно ширкал подпилком по притупившимся о древесину зубьям пил. Босой, белобрысый, с сальными, давно не мытыми волосами, подхваченными тоненьким ремешком, чтобы не падали на глаза, он, согнувшись и расставив ноги, стоял над пилой; на его синевато-бледное лицо снизу падали отраженные пилой полосы света, как будто наклонялся он над быстро бегущей водой. Был он болезнен и худ, замасленная рубашка, казалось, вот-вот порвется на острых плечах, на угловатых, ритмично двигающихся лопатках. 

— Здравствуйте, дядя Алексей,— несмело поздоровались мальчишки. 

Выпрямившись, он посмотрел на ребят, и больное лицо его посветлело: где-то там, откуда он пришел в Стенькины Дубы, остался у него сын Николка, их ровесник. Но ответил он с нарочитой грубостью: 

— Здравствуйте, коли не шутите. Чего заявились? Чай, знаете, наш-то Живоглотов не велит к складу никому подходить. 

— Нам бы, дядя Алексей, топорик вот только подточить. Мы быстро. А Живоглотов там — на делянке... 

Алексей помолчал, исподлобья разглядывая ребятишек, отирая пот. 

— Ну, точите. 

Точило стояло возле самых дверей мельнички, а двери были широко открыты. Оттуда пахло прелью, птичьим пометом, машинным маслом. На грубо сбитых полках, тянувшихся вдоль стен, лежали инструменты, под полками — мотки упаковочной проволоки, на стенах — круги веревок, лошадиная сбруя. Поперек всей мельнички тянулась новая дощатая перегородка; прорезанная в ней дверь, окованная железными шинами, была заперта на два замка. 

— А там что, дядя Алексей? — спросил Андрейка. 

— Пайки, чего же еще? 

— А инструментов там никаких нету? 

— Нету. 

Павлик крутил точило, из-под лезвия топорика летели огненные веера брызг, плескалась в корыте точила грязная ржавая вода. 

Но смотрели мальчишки не на топор и точило, а в глубину склада. Кое-как наточив топорик, постояли на пороге мельнички, внимательно рассматривая все, что там хранилось. Ничего похожего на манометр не было. 

Поблагодарив Алексея, ушли. 

Ночь наступила неожиданно холодная, ветреная — повеяло дыханием недалекого осеннего ненастья. Лохматые, стремительно летящие тучи закрыли луну и звезды — словно сама природа одобряла мальчишеский замысел, словно небо было заодно с ними. 

Спустившись с сеновала, посидели на завалинке кордона, внимательно вслушиваясь в ночные шорохи. Лагерь спал. И, как всегда, кто-то бормотал и стонал во сне, кто-то громко храпел. Болтали-звенели колокольчики стреноженных лошадей, пасущихся на опушке, где-то далеко-далеко, наверно в Подлесном, злобно и хрипло лаяла собака. 

Стараясь не шуметь, мальчишки подобрались к локомобилю. От его черной туши еще веяло теплом. Едва заметно, смутно и тревожно блестело в темноте стекло манометра. Мальчишки понимали, что недостаточно только разбить стекло, надо разбить самый циферблат прибора, сломать стрелку,— значит, ударить надо несколько раз. Еще с вечера приготовили они орудие: насадили на длинную рукоятку Андрейкин молоток — иначе ни один из них не дотянулся бы до манометра. 


Страница 13 из 15:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12  [13]  14   15   Вперед 

Авторам Читателям Контакты