Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

– Вымарай одного, – сказал он, указывая на список. 

– Не стану вымарывать, – ответил я, содрогаясь. – Троцкий, видно, не для тебя приказы пишет, Павел… 

– Вымарай одного! – повторил Трунов и ткнул в бумажку черным пальцем. 

– Не стану вымарывать! – закричал я изо всех сил. – Было десять, стало восемь, в штабе не посмотрят на тебя, Пашка… 

– В штабе через несчастную нашу жизнь посмотрят, – ответил Трунов и стал подвигаться ко мне, весь разодранный, охрипший и в дыму, но потом остановился, поднял к небесам окровавленную голову и сказал с горьким упреком: – Гуди, гуди, – сказал он, – эвон еще и другой гудит… 

И эскадронный показал нам четыре точки в небе, четыре бомбовоза, заплывавшие за сияющие лебединые облака. Это были машины из воздушной эскадрильи майора Фаунт-Ле-Ро, просторные бронированные машины. 

– По коням! – закричали взводные, увидев их, и на рысях отвели эскадрон к лесу, но Трунов не поехал со своим эскадроном. Он остался у станционного здания, прижался к стене и затих. Андрюшка Восьмилетов и два пулеметчика, два босых парня в малиновых рейтузах, стояли возле него и тревожились. 

– Нарезай винты, ребята, – сказал им Трунов, и кровь стала уходить из его лица, – вот донесение Пугачову от меня… 

И гигантскими мужицкими буквами Трунов написал на косо выдранном листке бумаги: 

«Имея погибнуть сего числа, – написал он, –нахожу долгом приставить двух номеров к возможному соитию неприятеля и в то же время отдаю командование Семену Голову, взводному…» 

Он запечатал письмо, сел на землю и, понатужившись, стянул с себя сапоги. 

– Пользовайся, – сказал он, отдавая пулеметчикам донесение и сапоги, – пользовайся, сапоги новые… 

– Счастливо вам, командир, – пробормотали ему в ответ пулеметчики, переступили с ноги на ногу и мешкали уходить. 

– И вам счастливо, – сказал Трунов, – как-нибудь, ребята… – и пошел к пулемету, стоявшему на холмике у станционной будки. Там ждал его Андрюшка Восьмилетов, барахольщик. 

– Как-нибудь, – сказал ему Трунов и взялся наводить пулемет. – Ты со мной, штоль, побудешь, Андрей?… 

– Господа Иисуса, – испуганно ответил Андрюшка, всхлипнул, побелел и засмеялся, – Господа Иисуса хоругву мать!.. 

И стал наводить на аэроплан второй пулемет. 

Машины залетали над станцией все круче, они хлопотливо трещали в вышине, снижались, описывали дуги, и солнце розовым лучом ложилось на блеск их крыльев. 

В это время мы, четвертый эскадрон, сидели в лесу. Там, в лесу, мы дождались неравного боя между Пашкой Труновым и майором американской службы Реджинальдом Фаунт-Ле-Ро. Майор и три его бомбометчика выказали уменье в этом бою. Они снизились на триста метров и расстреляли из пулеметов сначала Андрюшку, потом Трунова. Все ленты, выпущенные нашими, не причинили американцам вреда; аэропланы улетели в сторону, не заметив эскадрона, спрятанного в лесу. И поэтому, выждав с полчаса, мы смогли поехать за трупами. Тело Андрюшки Восьмилетова забрали два его родича, служившие в нашем эскадроне, а Трунова, покойного нашего командира, мы отвезли в готический Сокаль и похоронили его там на торжественном месте – в общественном саду, в цветнике, посредине города. 

Бабель приезжал в Одессу довольно часто в эти годы. Приезжал на кинофабрику, приезжал с чтением своих рассказов, приезжал, чтобы повидаться с друзьями-одесситами. 

Не все одесские литераторы относились к нему с одинаковым пиететом, хотя авторитет у него был большой. 

Тот же Семен Кирсанов, который обхамил Кулиша, не замедлил обхамить и Бабеля. «Конармия» Кирсанову очень не понравилась. Он занимал крайне левую, куда более левую, чем Маяковский, позицию. 

Когда год спустя умер Дмитрий Фурманов, то Кирсанов напечатал такое стихотворение:РАЗГОВОР С ДМИТРИЕМ ФУРМАНОВЫМЗа разговорамигуманнымис литературнымигурманамия встретилДмитрия Фурмановаладонь его пожал.И вотспросил Фурмановделикатно:– Вы из Одессыделегатом? —И я ответилэлегантно:– Я одессити патриот!Одесса,город мам и пап,лежит,в волне замлев, —туда вступитьне смеет ВАПП,там правитЮголеф!– Кирсанов,хвастать перестаньте,вы одессит,и это кстати!Сюда вот,в уголочек,станьте,где лозунг«На посту!»висит.Не будем даромзубрить сабель,не важно,в Лефе ли вы,в ВАППе ль, —меня интересуетБабель,ваш знаменитыйодессит!Он долго ль фабулувынашивал,писал ли онсначала начерно,и уж потомпереиначивал,слова расцвечиваяв лоск?А может, простошпарил набело,когда емуявлялась фабула?В чем,черт возьми,загадка Бабеля?…Орешеккрепонек зело!– Сказать по правде,Бабельмнепочти чтонезнаком.Я восхищалсяв тишинецветистымязыком.Но я читали ваш «Мятеж»,читали ликовал!..Но – посмотрите:темы те жа пропастькакова!У васпростейшие слова,а за сердцеберет!Глядишь —метафора слаба,неважныйоборот…А он —то тушью проведетпо глянцуполосу,то легкой кистьюнаведетберлинскуюлазурь.Вы защищалижизнь мою,он —издали следил,и ранупавшего в боюстрокоюзолотил,и лошадиусталый пар,и потиз грязных пор —он облекалпод гром фанфарто в пурпур,то в фарфор.Вы шлив шинелии звездечапаевскимловцом,а ону армиив хвостеприпаивалсловцо,патроновне было стрелку,нехваткафуража…А онотделывал строку,чтобвышла хороша!Под маршвоенных похорон,трескразрывных цикадон красилщеки трупав крони в киноварь —закат.Теперьспокойны небеса,громов особыхнет,с негоВоронский написалкритическийпортрет.А вам тогдане до кистей,не до гусиныхкрыл, —и ввинченордендо кистейи сердцепросверлил!<…> 

Довольно, я бы сказал, подловатые стишки: ведь это не что иное, как прямой стихотворный донос (жанр-то не меняется, хоть его зарифмуй). Кирсанов здесь солидаризуется с обвинениями Семена Михайловича Буденного. Но вот как раз Фурманова он абсолютно зря сюда приплел. Из дневников Фурманова, опубликованных посмертно, совершенно очевидны и горячая дружба Фурманова с Бабелем, и большое доверие к нему. Так что Кирсанов оказался большим роялистом, чем сам король. 

Итак, Бабель в это время, именно в апреле, в Одессе, читает свои рассказы – и «Одесские рассказы», и рассказы из цикла «Конармия». 

В этом же апреле, кроме Бабеля и Закушняка, с литературными вечерами выступает в Одессе молодой комсомольский поэт Михаил Светлов. 

Одесские друзья Светлова (среди них был начинающий литератор Сергей Бондарин) повели его на экскурсию в одесскую тюрьму. Тогда это была не просто тюрьма, а исправительное заведение. В основе карательной политики в то время была идея исправления. Я не знаю, насколько искренне кто тогда эту идею исповедовал, но тюрьма тогда былаважной общественно-политической точкой. Туда повезли Светлова, чтобы показать ему перековку бывших преступников. 

И одного преступника показали особо. Это был человек по кличке «Сашка Жегулев», по имени героя Леонида Андреева, и он был самый замечательный футболист среди всех тюремных команд (а там был даже, чемпионат свой, которым очень гордилась охрана). 

Светлов с ним познакомился и услышал его удивительную историю. Дело в том, что Сашка был в свое время служащим уголовного розыска. В том, что он превратился из инспектора-розыскника в бандита, отчасти был виноват и сам уголовный розыск. История сложная… 

Его другом, а потом и тем, кто его поймал и посадил в тюрьму, был Евгений Катаев, будущий писатель Евгений Петров. Всю эту историю Сашка Жегулев впоследствии описал в своей повести «Зеленый фургон». Это писатель Александр Козачинский. Когда он вышел из одесской тюрьмы, приехал в Москву, то поступил в газету «Гудок», где в это время, то есть в 1925 году, Петров работал вместе с Ильфом. 

Они еще не писали ничего вместе. Первая их совместная книга будет написана в 1927 году. Но они уже были знакомы и летом совершили совместную поездку на Кавказ. Ехали они туда через Одессу и возвращались тоже через Одессу. Именно с Одессой связано их пред-произведение. Они вели совместный дневник своего путешествия. Он сохранился.А в 1925 году на страницах «Гудка» печатаются пока отдельно Ильф, отдельно Петров. И там же, в «Гудке», дружа с ними (больше с Ильфом, старшим, меньше с Петровым), работает Михаил Булгаков. 

Михаил Булгаков летом 1925 года тоже оказывается связан с нашим городом. Дело в том, что на страницы одесского журнала «Шквал» попадает отрывок из его романа «Белая гвардия». 

В журнале «Россия» под редакцией И. Лежнева в начале 1925 года были напечатаны первые две части романа. Потом журнал закрыли (вот тогда у Булгакова был обыск дома, в связи с Лежневым и его журналом, – уже в начале 1926 года). А последняя часть осталась ненапечатанной. Ее Булгаков чуть позднее напечатает в Париже через агентство по авторским правам, как будто легально, но все равно это было дело опасное. И вот единственный кусочек из этого завершения, напечатанный в Советской России, увидел светв журнале «Шквал». Булгаков передал его в Одессу. Там у него были друзья. 

Булгаков летом 1925 года как раз начинает писать роман, который не имеет пока названия (впоследствии «Мастер и Маргарита»). А пока он еще пишет фельетоны. Я разыскал тот фельетон, который был напечатан в «Гудке» у Булгакова одновременно с тем, как в «Шквале» печатался отрывок из «Белой гвардии». 

Это фельетон тоже очень талантливо написан, хотя Булгаков не считал свою работу в «Гудке» творческой.«ВОДА ЖИЗНИ» 

Станция Сухая Канава дремала в сугробах. В депо вяло пересвистывались паровозы. В железнодорожном поселке тек мутный и спокойный зимний денек.Все, что здесь доступно оку (как говорится),Спит, покой ценя… 

В это время к железнодорожной лавке и подполз, как тать, плюгавый воз, таинственно закутанный в брезент. На брезенте сидела личность в тулупе, и означенная личность, подъехав к лавке, загадочно подмигнула. Двух скучных людей, торчащих у дверей, вдруг ударило припадком. Первый нырнул в карман, и звон серебра огласил окрестности. Второй заплясал на месте и захрипел: 

– Ванька, не будь сволочью, дай рупь шестьдесят две!.. 

– Отпрыгни от меня моментально! – ответил Ванька, с треском отпер дверь лавки и пропал в ней. 

Личность, доставившая воз, сладострастно засмеялась и молвила: 

– Соскучились, ребятишки? 

Из лавки выскочил некий в грязном фартуке и завыл: 

– Что ты, черт тебя возьми, по главной улице приперся? Огородами не мог объехать? 

– Агародами… Там сугробы, – начала личность огрызаться и не кончила. Мимо нее проскочил гражданин без шапки и с пустыми бутылками в руке. 

С победоносным криком: «Номер первый – ура!!!!» он влип в дверях во второго гражданина в фартуке, каковой гражданин ему отвесил: 

– Чтоб ты сдох! Ну, куда тебя несет? Вторым номером станешь! Успеешь! Фаддей – первый, он дежурил два дня. 

Номер третий летел в это время по дороге к лавке и, бухая кулаками во все окошки, кричал: 

– Братцы, очишшаное привезли!.. 

Калитки захлопали. 

Четвертый номер вынырнул из ворот и брызнул к лавке, на ходу застегивая подтяжки. Пятым номером вдавился в лавку мастер Лукьян, опередив на полкорпуса местного дьякона (шестой номер). Седьмым пришла в красивом финише жена Сидорова, восьмым сам Сидоров, девятым – Пелагеин племянник, бросивший на пять саженей десятого – помощника начальника Колочука, показавшего 32 версты в час, одиннадцатым – неизвестный в старой красноармейской шапке, а двенадцатого личность в фартуке высадила за дверь,рявкнув: – Организуй на улице!* * * 

Поселок оказался и люден, и оживлен. Вокруг лавки было черным-черно. Растерянная старушонка с бутылкой из-под постного масла бросалась с фланга на организованную очередь повторными атаками. 

– Анафемы! Мне ваша водка не нужна, мяса к обеду дайте взять! – кричала она, как кавалерийская труба. 

– Какое тут мясо! – отвечала очередь. – Вон старушку 

с мясом! 

– Плюнь, Пахомовна, – говорил женский голос из оврага, – теперь ничего не сделаешь! Теперича пока водку не разберут… 

– Глаз, глаз выдушите, куда ж ты прешь! 

– В очередь! 

– Выкиньте этого, в шапке, он сбоку влез! 

– Сам ты мерзавец! 

– Товарищ, будьте сознательны! 

– Ох, не хватит… 

– Попрошу не толкаться, я начальник станции! 

– Насчет водки – я сам начальник! 

– Алкоголик ты, а не начальник!* * * 

Дверь ежесекундно открывалась, из нее выжимался некий со счастливым лицом и с двумя бутылками, а второго снаружи вжимало с бутылками пустыми. Трое в фартуках, вытирая пот, таскали из ящиков с гнездами бутылки с сургучными головками, принимали деньги. 

– Две бутылочки. 

– Три двадцать четыре! – вопил фартук. – Что кроме? 

– Сельдей четыре штуки… 

– Сельдей нету! 

– Колбасы полтора фунта… 

– Вася, колбаса осталась? 

– Вышла! 

– Колбасы уже нет, вышла! 

– Так что ж есть? 

– Сыр русско-швейцарский, сыр голландский… 

– Давай русско-голландский полфунта… 

– Тридцать две копейки? Три пятьдесят шесть! Сдачи сорок четыре копейки! Следующий! 

– Две бутылочки… 

– Какую закусочку? 

– Какую хочешь. Истомилась моя душенька… 

– Ничего, кроме зубного порошка, не имеется. 

– Давай зубного порошка две коробки! 

– Не желаю я вашего ситца! 

– Без закуски не выдаем. 

– Ты что ж, очумел, какая же ситец закуска? 

– Как желаете… 

– Чтоб ты на том свете ситцем закусывал! 

– Попрошу не ругаться! 

– Я не ругаюсь, я только к тому, что свиньи вы! Нельзя же, нельзя же и в самом деле народ ситцем кормить! 

– Товарищ, не задерживайте! 

Двести пятнадцатый номер получил две бутылки и фунт синьки, двести шестнадцатый – две бутылки и флакон одеколону, двести семнадцатый – две бутылки и пять фунтов черного хлеба, двести восемнадцатый – две бутылки и два куска туалетного мыла «Аромат девы», двести девятнадцатый – две и фунт стеариновых свечей, двести двадцатый – две и носки, а двести двадцать первый получил шиш. 

Фартуки вдруг радостно охнули и закричали: 

– Вся! 

После этого на окне выскочила надпись «Очищенного вина нет», и толпа на улице ответила тихим стоном… 

Вечером тихо лежали сугробы, а на станции мигал фонарь. Светились окна домишек, и шла по разъезженной улице какая-то фигура и тихо пела, покачиваясь:Все, что здесь доступно оку,Спи, покой ценя… 

Нам-то с вами кажется, что так от веку было. Но нет! В 1925 году это было впервые. Именно в 1925 году, весной был отменен «сухой закон». Государство стало производить водку – «очищенную». Некоторые обвиняют в этом лично Троцкого, но есть основания полагать, документально подтвержденные, что это было решение более широкое, коллегиальное, и тот же Сталин в докладе съезду говорил о том, что приходится из двух зол выбирать меньшее. Оказалось ли оно меньшим, нам сейчас, спустя шестьдесят два года судить проще, но, во всяком случае, именно 1925 год стал и в этом смысле важным и переломным, и это тоже некий симптом изменяющегося времени. 

Булгаков, таким образом, в это время еще фельетонист, но уже крупный, известный прозаик. Рядом с ним в «Гудке» работает еще один фельетонист, который готовится стать прозаиком и драматургом. И даже станет им раньше, чем Булгаков, а при жизни будет и более удачливым. 

Это – Валентин Петрович Катаев. Тоже одессит, который время от времени посылает в Одессу свои фельетоны (они печатаются в одесских газетах и в 1925 году), Катаев, пожалуй, один из самых известных юмористов и фельетонистов страны. Может быть, даже самый популярный – после Зощенко. 

Сегодня я хочу напомнить те его рассказы, которые написаны именно в 1925-м. В них есть некоторая актуальность. Скажем, наша пресса теперь тоже обрела здоровый вкус к сенсациям, перестала быть, по крайней мере, пресной. И мы кидаемся читать новое, сенсационное, порой оно оказывается «жареным»… «Все это было, все уже бывало», – как говорил мудрый раввин Бен-Акиба из «Уриэля Акосты». 

Так вот, рассказ:БОРОДАТЫЙ МАЛЮТКА 

Год тому назад, приступая к изданию еженедельного иллюстрированного журнала, редактор был бодр, жизнерадостен и наивен, как начинающая стенографистка. 

Редактора обуревали благие порывы, и он смотрел на мир широко раскрытыми детскими голубыми глазами. 

Помнится мне, этот нежный молодой человек, щедро оделив всех сотрудников авансами, задушевно сказал: 

– Да, друзья мои! Перед нами стоит большая и трудная задача. Нам с вами предстоит создать еженедельный иллюстрированный советский журнал для массового чтения. Ничего не поделаешь. По нэпу жить – по нэпу и выть, хе-хе!.. 

Сотрудники одобрительно закивали головами. 

– Но, дорогие мои товарищи, прошу обратить особенное внимание, что журнал у нас должен быть все-таки советский… красный, если так можно выразиться. А поэтому – ни-ни! Вы меня понимаете? Никаких двухголовых телят! Никаких сенсационных близнецов! Новый, советский, красный быт – вот что должно служить для нас неиссякающим материалом. А то что же это? Принесут портрет собаки, которая курит папиросу и читает вечернюю газету, и потом печатают вышеупомянутую собаку в четырехстах тысячах экземпляров. К черту собаку, которая читает газету! 

– К черту! Собаку! Которая! Читает! Газету!! – хором подхватили сотрудники сотрудники, отправляясь в пивную. 

Это было год тому назад. 

Раздался телефонный звонок. Редактор схватил трубку и через минуту покрылся очень красивыми розовыми пятнами. 

– Слушайте! – закричал он. – Слушайте все! Появился младенец! С бородой! И с усами! Это же нечто феерическое! Фотографа! Его нет? Послать за фотографом автомобиль! 

Через четверть часа в редакцию вошел фотограф. 

– Поезжайте! – задыхаясь сказал редактор. – Поезжайте поскорее! Поезжайте снимать малютку, у которого есть борода и усы. Сенсация! Сенсация! Клянусь бородой малютки, что мы подымем тираж вдвое. Главное только, чтобы наши конкуренты не успели перехватить у нас бородатого малютку. 

– Не беспокойтесь, – сказал фотограф. – Мы выходим в среду, а они в субботу. Малютка будет наш. Мы первые покажем миру бакенбарды малютки. 

Но те, которые выходили в субботу, были тоже не лыком шиты. 

Впрочем, об этом мы узнаем своевременно. 

На следующий день редактор пришел в редакцию раньше всех. 

– Фотограф есть? – спросил он секретаря. 

– Не приходил. 

Редактор нетерпеливо закурил и, чтобы скрасить время ожидания, позвонил к тем, которые выходили в субботу: 

– Алло! Вы ничего не знаете? 

– А что такое? – наивно удивился редактор тех. 

– Младенец-то с бородой, а? 

– Нет, а что такое? 

– И с усами. Младенец. 

– Ну да. Так в чем же дело? 

– Портретик будете печатать? 

– Будем. Отчего же. 

– В субботку, значит? 

– Разумеется, в субботу. Нам не к спеху. 

– А мы в среду… хи-хи! 

– В час добрый! 

Редактор повесил трубку. 

– Ишь ты! «Мы, говорит, не торопимся». А сам небось лопается от зависти. Шутка ли! Младенец с бородой! Раз в тысячу лет бывает! 

Вошел фотограф. 

– Ну что? Как? Показывайте! 

Фотограф пожал плечами: 

– Да ничего особенного. Во-первых, ему не два года, а пять. А во-вторых, у него никакой бороды нет. И усов тоже. И бакенбардов нету тоже. Пожалуйста! 

Фотограф протянул редактору карточку. 

– Гм… Странно… Мальчик как мальчик. Ничего особенного. Жалко. Очень жалко. 

– Я же говорил, – сказал фотограф, – некуда было и торопиться. И мальчику тоже беспокойство. Все время его снимают. Как раз передо мной его снимал фотограф этих самых, которые выходят в субботу. Такой нахальный блондин. Верите ли, целый час его снимал. Никого в комнату не впускал. 

Редактор хмуро посмотрел на карточку малютки. 

– Тут что-то не так, – сказал он мрачно. – Мне Подражанский лично звонил по телефону, и я не мог ошибиться. Говорит, большая черная борода. И усы… тоже черные… большие… Опять же бакенбарды… Не понимаю. 

Редактор тревожно взялся за телефонную трубку. 

– Алло! Так, значит, вы говорите, что помещаете в субботу портрет феноменального малютки? 

– Помещаем. 

– Который с бородой и усами? 

– Да… И с бакенбардами… Помещаем. А что такое? 

– Гм… И у вас есть карточка? С усами и бородой? 

– Как же! И с бакенбардами. Есть. 

Редактор похолодел. 

– А почему же, – пролепетал он, – у меня… мальчик без усов… и без бороды… и без бакенбардов? 

– А это потому, что наш фотограф лучше вашего. 

– Что вы хотите этим сказать?… Алло! Алло!! Черт возьми! Повесил трубку. Негодяй!! 

Редактор забегал по кабинету и остановился перед фотографом. 

– Берите автомобиль. Поезжайте. Выясните. Но если окажется, что они ему приклеили бороду, то я составлю протокол и пригвозжу их к позорному столбу, то есть пригвоздю… Поезжайте! 

Редактор метался по кабинету, как тигр. Через час приехал фотограф. 

– Ну? Что? 

Фотограф, пошатываясь, подошел к стулу и грузно сел. Он был бледен, как свежий труп. 

– Выяснили? 

– В-выяснил, – махнул рукой фотограф и зарыдал. 

– Да говорите же! Не тяните! Фу! Приклеили бороду? 

– Хуже!.. 

– Ну что же? Что? 

– Они сначала… сфотографировали бородатого младенца… а потом… побрили его!.. 

Редактор потерял сознание. Очнувшись, он пролепетал: 

– Наш… советский… красный малютка с бородой… И побрили! Я этого не вынесу. Боже! За что я так мучительно несчастлив?! 

И второй рассказ тоже 1925 года, перепечатанный одной из одесских газет. Это примерно июнь. Вот уж, по-моему, актуальнее некуда.ПОЕДИНОК 

В природе существуют люди, страдающие отсутствием воображения. Люди, фантазия которых никак не простирается выше ста рублей наличными и глубже шубы с выдровым воротником. 

Если страдает отсутствием фантазии, например, трамвайный кондуктор или писатель утопических романов – это еще полбеды. 

Прямого ущерба от этого государству не будет. Но горе, если фантазия отсутствует у финансового инспектора. 

Горе! Горе! Горе! 

Наведя кое-какие справки о заработках гражданина Лиллипутера, финансовый инспектор сладострастно потер руки и сказал секретарю: 

– Пишите этому гаду сто рублей. В трехдневный срок. Чтоб. Он у меня потанцует… 

Однако гад Лиллипутер не имел решительно никаких хореографических наклонностей и от танцев решительно отказался. 

– Что значит сто рублей? Пускай описывают обстановку. Больше пяти червонцев она все равно не поднимает. А за сто рублей я себе куплю такую новую, что фининспектор лопнет. 

– Хор-рошо-о-с! Так и запишем-с, – мрачно сказал фининспектор. – Я ему покажу, как за сто рублей новую обстановку покупать. Секретарь, пишите гаду Лиллипутеру дополнительных двести рублей. В трехдневный срок. Чтоб. Он у меня потанцует! 

– Что значит потанцует? Что значит двести рублей? – решил практичный Лиллипутер. – Пусть описывают. За двести рублей я себе такую новую обстановку заведу, что перед ней старая поблекнет! 

– Что? Лиллипутер купил новую обстановку за двести рублей? Ну, знаете… Не нахожу слов… Секретарь, пишите гаду пятьсот рублей, и чтоб в трехднев… 

– Пятьсот рублей? Ха! Пусть описывают. За пятьсот рублей куплю роскошную новую. Рококо. Триста рублей чистой прибыли! 

– Секретарь, пишите ему тысячу, и чтоб в трех… 

– Ха-ха! Пусть описывают. Тысяча рублей чистой прибыли. Можно дачку отремонтировать. 

– Пиш-ш-шите-е тысячу пятьсот! Чтоб в трех-х… 

– Ха-ха-ха!.. 

Финансовый инспектор вошел в роскошную гостиную Лиллипутера и, тяжело опустившись в шелковое кресло Луи XIV, глухо прошептал: 

– Сколько? Раз и навсегда? 

– Обкладывайте в три тысячи, – скромно сказал Лиллипутер, вынимая золотой портсигар и предлагая фининспектору египетскую папиросу. 

– Окончательно? – подозрительно покосился фининспектор. – Без жульничества? 

– Чтоб я себе новой мебели не видел! – воскликнул Лиллипутер. 

– Сдаюсь, – прохрипел фининспектор. – Три тысячи… И чтоб в трехдневный срок… До свидания. 

Лиллипутер печально улыбнулся вслед уходящему фининспектору и прошептал: 

– Три тысячи налогу. А если тридцать три? Ха! А если у меня восемьдесят тысяч годового дохода? 

Бедный, застенчивый, доверчивый, лишенный воображения фининспектор, увы, не учел этого! 

Его скромная фантазия не простиралась свыше трех тысяч, и он самоотверженно пал в жестоком, но неравном бою с гражданином Лиллипутером. 

Неравном потому, что у Лиллипутера, по-видимому, была кой-какая фантазия, а у фининспектора, увы, ее не было. 

В июне этот фельетон был напечатан на страницах одной из одесских газет, и в июне же Катаев задумывает большое произведение, где его фельетоны как бы перерастают в новую большую сатирическую форму, тоже отражающую действительность нарастающего нэпа. Это знаменитая повесть «Растратчики», которая будет опубликована год спустя, а чуть позднее инсценирована и поставлена в Московском Художественном театре Станиславским. 

В 1925 году Станиславский только что вернулся из-за границы после больших гастролей Московского Художественного театра. И художественники поехали на гастроли по стране. Они были в Тифлисе, а в июне приехали в Одессу. 

Итак, июнь 1925 года – приехал на недельные гастроли Московский Художественный театр. Приехали лучшие силы труппы: и Качалов, и Москвин, еще играл на сцене сам Станиславский. 

По предварительной договоренности они должны были играть на сцене городского театра, но поскольку театр был погорельцем, то играли в помещении Русского театра имени Шевченко. 


Страница 3 из 15:  Назад   1   2  [3]  4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   Вперед 

Авторам Читателям Контакты