Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

В обширную, мрачную залу. 

"Дождитесь, княгиня! Мы будем сейчас!" 

Раскланявшись вежливо с нами, 

Он вышел. С дверей не спускала я глаз, 

Минуты казались часами. 

Шаги постепенно смолкали вдали, 

За ними я мыслью летела. 

Мне чудилось: связку ключей принесли, 

И ржавая дверь заскрипела. 

В угрюмой каморке с железным окном 

Измученный узник томился. 

"Жена к вам приехала!.." Бледный лицом, 

Он весь задрожал, оживился: 

"Жена!.." Коридором он быстро бежал, 

Довериться слуху не смея... 

"Вот он!" - громогласно сказал генерал, 

И я увидала Сергея... 

-Какой генерал? - удивился Уотсон. - У той, настоящей княгини Волконской, ни слова не было ни о каком генерале. 

-Не торопитесь, Уотсон. Дочитайте ее рассказ до конца, - оборвал его Холмс. 

Пожав плечами, Уотсон послушно продолжил чтение: 

Недаром над ним пронеслася гроза: 

Морщины на лбу появились, 

Лицо было мертвенно бледно, глаза 

Не так уже ярко светились... 

Казалось, он в душу мою заглянул... 

Я горько, припав к его груди, 

Рыдала... Он обнял меня и шепнул: 

-Здесь есть посторонние люди... 

И правда, по комнате важно шагал 

Свидетель: нам было неловко... 

Сергей на одежду свою показал: 

-Поздравь меня, Маша, с обновкой... 

Я громко сказала: "Да, я не ждала 

Найти тебя в этой одежде". 

И тихо шепнула: "Я все поняла. 

Люблю тебя больше, чем прежде..." 

-Так вот ты какая! - Сергей говорил, 

Лицо его весело было... 

Он вынул платок, на окно положил, 

И рядом я свой положила. 

Потом, расставаясь, Сергеев платок 

Взяла я - мой мужу остался... 

Нам после годичной разлуки часок 

Свиданья короток казался... 

-Я бы хотел все-таки, если позволите, задать вам только один вопрос, прервав чтение, обратился Уотсон к некрасовской героине. - Этот обмен платками был чисто символическим? Или мужу удалось передать вам вместе со своим платком нечто важное? 

Но и вторая княгиня ответила Уотсону совершенно так же, как незадолго до того это сделала первая: она молча указала ему на книгу, давая понять, что ответ он найдет там. 

И он действительно легко нашел его: 

Великую радость нашла я в платке: 

Целуя его, увидала 

Я несколько слов на одном уголке. 

Вот что я, дрожа, прочитала: 

"Мой друг, ты свободна. Пойми - не пеняй! 

Душевно я бодр, и желаю 

Жену мою видеть такой же. Прощай! 

Малютке поклон посылаю..." 

-Благодарю вас, сударыня, - поклонился Холмс героине Некрасова. - И вас тоже от души благодарю, - обернулся он к другой, "настоящей" княгине Волконской. - Простите, что мы вынудили вас воскресить в памяти эти горькие мгновенья. 

Покинув обеих княгинь, Холмс и Уотсон тотчас же вернулись к себе на Бейкер-стрит, чтобы обсудить увиденное и услышанное. 

Отправимся и мы вслед за ними. 

-Как видите, мой милый Уотсон, Некрасов довольно далеко отклонился от записок Марии Николаевны Волконской, - начал Холмс. 

-Что же тут удивительного, - пожал плечами Уотсон. - Ведь сын княгини отказался дать ему ее записки. Только прочел один раз вслух. Кое-что из услышанного Некрасов запомнил правильно, а многое не удержалось в его памяти. Вот он и напутал. Я, конечно, его в этом не упрекаю. С одного чтения всего ведь не упомнишь! 

-Нет, друг мой, - улыбнулся Холмс. - Такое объяснение было бы, извините меня, по меньшей мере наивным. Некрасов ведь не просто изложил этот эпизод чуть-чуть иначе, чем он выглядит в "Записках княгини Волконской". То, что в ее "Записках" было всего лишь скупым и строгим изложением фактов, он превратил в красноречивую, исполненную глубокого драматизма сцену. 

-Вы имеете в виду этот их разговор в тюрьме? И то, что было написано на платке? 

-И это тоже, конечно. Но важно даже не то, что Некрасов обогатил этот эпизод из "Записок княгини Волконской" своей фантазией. Так же, кстати, как и многие другие эпизоды, заимствованные из ее "Записок". Важно, с какой целью он это делал! 

-Какая же, по-вашему, у него тут была цель? 

-О, тут не может быть двух мнений! Некрасов хотел не просто пересказать никому не известную историю... 

-Конечно, не просто пересказать, - заметил Уотсон. - Он хотел изложить ее стихами. А ведь это, я думаю, гораздо труднее, чем писать прозой. 

-Ну, на этот счет есть разные мнения, - улыбнулся Холмс. - Многие считают, что стихи писать легче, чем прозу. Может быть, как-нибудь в другой раз мы к этой проблеме вернемся. Сейчас же я хочу решительно возразить нам. Нет, отнюдь не только желание облечь рассказ княгини Волконской в стихотворную форму вынудило Некрасова отклонитьсяот реальности и дать волю своей фантазии. Некрасов хотел потрясти воображение своего читателя как можно более впечатляющим изображением подвига декабристов. Он хотел показать не только глубину их страданий, но и всю меру их душевного величия. Именно это стремление окрыляло и направляло его художественную фантазию. 

-Да, - согласился Уотсон. - Это благородное желание его, конечно, до некоторой степени оправдывает. 

-До некоторой степени? - изумился Холмс - Нет, Уотсон, не до некоторой степени. Да и вообще это ваше словечко - "оправдывает" - тут совершенно неуместно. Ни в каких оправданиях Некрасов не нуждается. Ведь он поступил так, как поступает каждый истинный художник. 

-Что значит - каждый? Уж не хотите ли вы сказать, что мы имеем тут не просто некий казус, а как бы некоторую общую закономерность? 

-Вот именно! Это вы очень верно подметили, мой проницательный друг! подтвердил Холмс. - Именно закономерность! Художник всегда обогащает избранную им натуру своим отношением к ней. Мыслями, которые она эта натура - в нем пробудила... Чувствами, одушевлявшими его в работе над тем или иным сюжетом... 

-Вы хотите сказать, что писатели в своих книгах никогда не воспроизводят в точности то, что было в жизни? - уточнил Уотсон. 

-Да, я хотел сказать именно это, - подтвердил Холмс. - Подчеркиваю: никогда! 

-И вы можете подкрепить это свое утверждение фактами? 

-О, множеством фактов! В чем другом, а в фактах у меня недостатка не будет. Но это уж как-нибудь в другой раз. 

ПОРТРЕТ - ЭТО ВСЕГДА АВТОПОРТРЕТ 

Помните, сравнивая работу писателя с работой художника-живописца, я говорил, что, если перед несколькими разными художниками посадить одного и того же натурщика, укаждого выйдет свой портрет, не похожий на тот, что у его соседа. И чем более зрелыми, самостоятельными художниками будут эти живописцы, чем дальше ушли они от периода ученичества, тем меньше будет сходства между их картинами, тем резче будет различие между ними. 

В полной мере это относится и к писателям. 

Особенно ясно это видно, когда разные писатели изображают одну и ту же историческую фигуру. 

Возьмите, скажем, Наполеона, изображенного Лермонтовым. 

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ МИХАИЛА ЛЕРМОНТОВА 

"ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ" 

Скрестивши могучие руки, 

Главу опустивши на грудь, 

Идет и к рулю он садится 

И быстро пускается в путь. 

Несется он к Франции милой, 

Где славу оставил и трон, 

Оставил наследника сына 

И старую гвардию он... 

На берег большими шагами 

Он смело и прямо идет, 

Соратников громко он кличет 

И маршалов грозно зовет. 

Но спят усачи гренадеры 

В равнине, где Эльба шумит, 

Под снегом холодной России, 

Под знойным песком пирамид. 

И маршалы зова не слышат 

Иные погибли в бою, 

Другие ему изменили 

И продали шпагу свою... 

Зовет он любезного сына, 

Опору в любезной судьбе; 

Ему обещает полмира, 

А Францию только себе!.. 

И сравните этого Наполеона с другим - то есть не с другим, а с тем же самым Наполеоном Бонапартом, императором французов, но изображенным другим писателем, в другом художественном произведении - Львом Толстым в его романе "Война и мир". 

ИЗ РОМАНА Л. Н. ТОЛСТОГО "ВОЙНА И МИР": 

Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстой спиной, то обросшей жирной грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем склянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хоть опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие... 

Таких примеров, когда одну и ту же историческую фигуру два писателя изобразили совершенно по-разному, в литературе можно найти великое множество. 

Но тут возникает такой вопрос. 

Можем ли мы считать, что все эти случаи выражают определенную закономерность? Ведь пока что у нас речь шла только об изображении в художественных произведениях реальных исторических лиц. 

Изображая какого-нибудь знаменитого исторического деятеля - императора, царя, короля или полководца, писатель неизбежно бывает тенденциозным. Его отношение к этому деятелю зависит от его политических взглядов, от его мировоззрения. Наконец, даже от того, какую роль сыграл тот или иной исторический деятель в судьбе его Родины. (Наполеон, например, в описываемое Толстым время был врагом России, так что отрицательное отношение автора "Войны и мира" к императору французов, быть может, было продиктовано и этим.) 

А вот как обстоит дело с фигурами, так сказать, неисторическими? 

Бывает ли так, чтобы два разных писателя изобразили - и изобразили по-разному - одного и того же, но при том самого обыкновенного, никакими историческими подвигами ипреступлениями не прославившегося человека? 

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется провести еще одно расследование, которое мы, разумеется, опять поручим Шерлоку Холмсу и доктору Уотсону. 

КРЕСТНАЯ НАТАШИ РОСТОВОЙ, 

ОНА ЖЕ - СВОЯЧЕНИЦА ФАМУСОВА 

Расследование ведут Шерлок Холмс и доктор Уотсон 

-Нет-нет, Уотсон, не становитесь на этот путь! Поверьте мне, он ошибочен, - сказал Холмс. 

Уотсон вздрогнул. 

-О чем вы? - растерянно спросил он. 

-О выводе, к которому вы сейчас пришли. 

-А к какому выводу, по-вашему, я пришел? 

-Вы размышляли о том, могут ли два разных писателя, отталкиваясь от одного и того же прототипа, создать отличающиеся друг от друга и даже не слишком схожие характеры. Разумеется, если речь идет о простых смертных, а не о каких-либо известных политических или государственных деятелях. И, если я правильно вас понял, пришли к выводу, что этого быть не может. Так вот, поверьте мне, друг мой: этот ваш вывод неверен. 

-Я, видно, так увлекся своими мыслями, что, сам того не замечая, размышлял вслух, - предположил Уотсон. 

-Нет, друг мой, размышляли вы молча. 

-Каким же образом тогда вам стали известны мои мысли? Уж не телепат ли вы? 

-Нет, друг мой, телепатия тут ни при чем. Я просто внимательно наблюдал за вами. Сперва вы довольно долго, наморщив лоб, сидели над томом "Войны и мира". По том ваш взгляд упал на бюст Наполеона, стоящий у нас на камине. Вы кинули взгляд на этот бюст, потом на книгу Толстого и недовольно поморщились. Из этого я заключил, что вы не разделяете скептического отношения Толстого к французскому императору. Затем... 

-Можете не продолжать, Холмс! - прервал этот монолог Уотсон. - Я просто забыл, с кем имею дело. Да, не стану спорить: вы, как всегда, угадали. Я действительно подумал, чтоесли прототипом для двух разных писателей оказался самый обыкновенный человек, а не какой-нибудь великий исторический деятель... Скажем, Ивана Грозного, или Петра Великого, или того же Наполеона да же ученые-историки оценивают по-разному. Так что уж тут говорить о писателях. А вот когда описывается самый что ни на есть обыкновенный, простой человек, такого, по-моему, и в самом деле быть не может. Ну сами подумайте! Если человек был хороший, разве может писатель изобразить его плохим? И наоборот: если он - негодяй, разве сможет писатель, будь он хоть трижды гений, сделать из него ангела? 

-Звучит убедительно, - согласился Холмс. - И все же... 

-Вы считаете, что я не прав? 

-Я ведь уже сказал вам... 

-И беретесь это доказать? 

-Во всяком случае, попробую. Дайте-ка мне том "Войны и мира", который лежит у вас на коленях... Хотя... Чем долго и нудно вчитываться в текст, отправимся-ка туда сами. 

-Куда? - не понял Уотсон. 

-На торжественный обед к графам Ростовым. Это, если память мне не изменяет, глава восемнадцатая. 

-Помилуйте, Холмс! - изумился Уотсон. - Каким образом мы с вами можем оказаться на этом обеде? Ведь то, что там, у Толстого, описывается в этой главе... Ведь все это, некоторым образом, художественный вымысел... 

-Так ведь и мы с вами, мой дорогой Уотсон, тоже, некоторым образом, художественный вымысел. 

-Положим. Но ведь это званый обед. А мы с вами, насколько я знаю, не числимся в списке приглашенных... 

-Пустяки, Уотсон! Там будет такая пропасть народу, что нашего присутствия никто не заметит. Вы только помалкивайте. Все, что услышите и увидите, как говорится, мотайте себе на ус. А обсудим наши впечатления мы позже. 

Л. Н. ТОЛСТОЙ. "ВОЙНА И МИР" 

Том первый. Часть первая. Глава восемнадцатая 

Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадываться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело. 

Гости были все заняты между собой. 

Графиня встала и пошла в залу. 

-Марья Дмитриевна? - послышался ее голос из залы. 

-Она самая, - послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна. 

Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. 

Удивленный Уотсон не выдержал и, позабыв настоятельную просьбу Холмса помалкивать, вполголоса обратился к сидящему рядом с ним господину: 

-Извините, сударь, я человек здесь новый, никого не знаю. Объясните, сделайте милость, кто эта дама? 

-Марья Дмитриевна Ахросимова, - ответил тот. 

-А кто она? Судя по тому, как ее встречают, это какая-то важная особа. Может быть, она принадлежит к царствующей фамилии? 

-Марья Дмитриевна, - снисходительно разъяснил Уотсону его собеседник, - прозванная в обществе драгуном, дама знаменитая. Однако не богатством и не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. 

Марья Дмитриевна между тем остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по-русски. 

-Имениннице дорогой с детками, - сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. - Ты что, старый греховодник, обратилась она к графу, целовавшему ей руку, - чай, скучаешь в Москве? Собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подрастут... - Она указывала на девиц. - Хочешь - не хочешь, надо женихов искать. 

-Ну что, казак мой? - (Марья Дмитриевна казаком называла свою крестницу Наташу) говорила она, лаская рукой Наташу, подходящую к ее руке без страха и весело. - Знаю, что зелье девка, а люблю. 

Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно-сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру. 

-Э, э! любезный! поди-ка сюда, - сказала она притворно тихим голосом. - Поди-ка, любезный... 

И она грозно засучила рукава еще выше. 

-Что это она к нему так? - вполголоса спросил у Холмса Уотсон. - Бить, что ли, она его собирается? 

-Бить - не бить, - усмехнулся Холмс, - но сейчас, я думаю, нашему любимцу Пьеру достанется на орехи. 

Пьер подошел к Марье Дмитриевне, наивно глядя на нее через очки. 

-Подойди, подойди, любезный! Я и отцу-то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе-то и Бог велит. 

Она помолчала. Все молчали, ожидая того, что будет, и чувствуя, что было только предисловие. 

-Хорош, нечего сказать! хорош мальчик!.. Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел. 

Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха. 

-Ну, что ж, к столу, я чай, пора? - сказала Марья Дмитриевна. 

Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной; потом графиня, которую провел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна - с Шиншиным. Берг подал руку Вере... За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, а сзади всех поодиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов... 

На мужском конце стола разговор все более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему. 

-И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? - сказал Шиншин. 

Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словам Шиншина. 

-А затэм, мылостывый государ, - сказал он, выговаривая "э" вместо "е" и "ъ" вместо "ь". - Затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России. 

- "Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена", - сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. - Уж на что Суворова - и того расколотили, а где у нас Суворовы теперь? 

-Мы должны драться до послэднэ капли кров, - сказал полковник, ударяя по столу, - и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэй будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове "можно"), как мо-о-ожно меньше, - докончил он, опять обращаясь к графу. - Так старые гусары судим, вот и все. А вы как судитэ, молодой человек? - прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника. 

-Совершенно с вами согласен, - отвечал Николай, весь вспыхнув, - я убежден, что русские должны умирать или побеждать! 

-Неужели они все так стремятся умереть? - шепнул Уотсон Холмсу. 

-Почему же. Некоторые, напротив, рассчитывают на то, что умирать будут другие. Спросите хоть вашего соседа, - ответил ему Холмс, указывая на сидящего рядом Берга. 

Уотсон тотчас же осуществил это предложение Холмса. 

-Скажите, сударь, - обратился он к Бергу, - вы тоже радуетесь, что война объявлена? 

-О, да! - с готовностью отвечал тот. - Переводом в гвардию я уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу. А тут - война. Как же мне не радоваться. В военное время ротного командира могут убить и я, оставшись старшим в роте, очень легко могу стать ротным. 

-Настоящий гусар, молодой челолвэк! - крикнул полковник, ударив опять по столу. 

-О чем вы там шумите? - вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. - Что ты по столу стучишь? - обратилась она к гусару, - на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы перед тобой? 

-Я правду говору, - улыбаясь сказал гусар. 

-Все о войне, - через стол прокричал граф. - Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет. 

-А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На все воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении. Бог помилует, - прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны. 

Уотсон с интересом приглядывался к гостям и прислушивался ко всем этим застольным разговорам, и только начал по-настоящему входить во вкус, когда вдруг, совершенно неожиданно для него, Холмс сжал его локоть и прошептал: Подымайтесь, друг мой. Нам пора. Уйдем незаметно. Как говорят в России, по-английски. 

И вот уже оба друга снова на Бейкер-стрит, у своего любимого камина. 

-Какая муха вас укусила! - возмущенно заговорил Уотсон. - В самый интересный момент вы вдруг выдергиваете меня прямо из-за стола, не дав дослушать только начавшийся разговор... Я уж не говорю о том, что вы не дали мне отведать ни одного блюда и ни одного напитка! 

-Вы забыли, Уотсон, что на обед к графам Ростовым мы с вами явились совсем не за тем, чтобы дегустировать великолепные яства и напитки, которыми граф потчевал своих гостей. У нас, насколько я помню, была совсем другая цель. 

-Да, верно, - тотчас же охладил свой пыл Уотсон. 

-Но прежде, чем продолжить наше расследование, давайте обменяемся впечатлениями. Скажите, Уотсон, как вам понравился этот гусарский полковник? 

-Как вам, сказать, - замялся Уотсон. - По правде говоря, не очень. 

-А он вам никого не напомнил? 

-Полковник этот?.. Да, пожалуй... Кого-то он мне, безусловно, напоминает... Но кого?.. - И тут его словно озарило. - Постойте! Да ведь это же вылитый полковник Скалозуб! 

-Вот именно - вылитый. А этот молодой офицер, с которым вы беседовали? Берг... То, что он сказал вам в ответ на ваш вопрос, разве вам ничего не напомнило? 

Уотсон смущенно молчал. 

-Надеюсь, вы не забыли его замечательное рассуждение насчет того, что на войне очень легко могут убить ротного командира и тогда он сразу продвинется на ступеньку вверх по служебной лестнице? 

-Полноте, Холмс! Такое разве забудешь! 

-И это вам ничего не напоминает? 

Уотсон и на этот раз сконфуженно промолчал. 

-Ну что ж, Уотсон, так и быть, подскажу вам, - сжалился над своим незадачливым другом Холмс. И продекламировал, подделываясь под грибоедовского Скалозуба: 

Довольно счастлив я в товарищах моих, 

Вакансии как раз открыты. 

То старших выключат иных, 

Другие, смотришь, перебиты. 

-В самом деле, похоже, - согласился Уотсон. - Но что же из этого следует? Ведь и Грибоедов издевался над Скалозубом. И Толстой своего Берга, да и полковника этого гусарского тоже не жалует. А вы ведь, сколько мне помнится, совсем другое собирались мне доказать: что одного и того же человека один писатель может изобразить отрицательным героем, а другой положительным. Ведь так? 

-Да, верно. Поэтому перейдем к другому действующему лицу этого эпизода, к Марье Дмитриевне Ахросимовой. Сперва скажите: она вам понравилась? 

-Очень! Этот господин, у которого я про нее спросил, очень хорошо про нее сказал, что она знаменита не богатством и не знатностью, а прямотой ума и простотой обращения. 

-А она вам никого не напомнила? 

-А кого она должна была мне напомнить? - удивился Уотсон. 

-Какую-нибудь другую литературную героиню. 

-Да вы хоть намекните: из какого произведения? 

-Да хотя бы из того же "Горя от ума". 

Уотсон задумался. 

-Нет, - покачал он головой. - В "Горе от ума" таких нет и быть не может. Там ведь у него - я имею в виду Грибоедова - какое-то скопище монстров. Ну, кроме Чацкого, конечно. 

-Значит, не помните? Ну что ж... В таком случае сейчас я вам напомню, на кого из персонажей "Горя от ума" похожа толстовская Марья Дмитриевна Ахросимова. Только на этот раз, Уотсон, я убедительно вас прошу: ни слова. Ни одной реплики. 

-Так ведь вы же сами мне сказали, чтобы я спросил у Берга... 

-Да, да. Там это было можно. Но комедия Грибоедова ведь написана стихами. Говорить стихами вы, я полагаю, вряд ли сможете. Впрочем, если у вас получится... 

-О, нет! Ни в коем случае! - в ужасе воскликнул Уотсон. - Клянусь вам, я буду нем как рыба! 

А. С. ГРИБОЕДОВ. "ГОРЕ ОТ УМА" 

Действие третье. Явление десятое 

Хлестова 

Легко ли в шестьдесят пять лет 

Тащиться мне к тебе, племянница, мученье! 

Час битый ехала с Покровки, силы нет; 

Ночь - светапреставленье! 

От скуки я взяла с собой 

Арапку-девку да собачку. 

Вели их накормить, ужо, дружочек мой; 

От ужина сошли подачку. 

Княгиня, здравствуйте! (Села.) 

Ну, Софьюшка, мой друг, 

Какая у меня арапка для услуг, 

Курчавая! горбом лопатки! 

Сердитая! все кошачьи ухватки! 

Да как черна! да как страшна! 

Ведь создал же Господь такое племя! 

Чорт сущий; в девичьей она; 

Позвать ли? 

София 

Нет-с; в другое время. 

Хлестова 

Представь: их как зверей выводят напоказ... 

Я слышала, там... город есть турецкий... 

А знаешь ли, кто мне припас? 

Антон Антоныч Загорецкий. 

(Загорецкий выставляется вперед.) 

Лгунишка он, картежник, вор. 

(Загорецкий исчезает.) 

Я от него было и двери на запор; 

Да мастер услужить: мне и сестре Прасковье 

Двоих арапченков на ярмарке достал; 

Купил, он говорит, чай в карты сплутовал; 

А мне подарочек, дай бог ему здоровье! 

Чацкий 

(с хохотом Платону Михайловичу) 

Не поздоровится от этаких похвал, 

И Загорецкий сам не выдержал, пропал. 

Хлестова 

Кто этот весельчак? Из звания какого? 

София 

Вон этот? Чацкий. 

Хлестова 

Ну? а что нашел смешного? 

Чему он рад? Какой тут смех? 

Над старостью смеяться грех. 


Страница 4 из 30:  Назад   1   2   3  [4]  5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   Вперед 

Авторам Читателям Контакты