Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

-Осмелюсь доложить, - снова вмешался Швейк, - заставляют обстоятельства. Возьмите хоть меня. Поминутно приходится угождать каждому, кто выше чином. То пьяному фельдкурату шинель под голову положишь. То с боем добудешь обед из офицерской кухни для пана поручика. Однажды мне даже случилось украсть курицу: уж больно хотелось порадовать господина обер-лейтенанта свежим куриным бульоном. А в другой раз я украл для него собаку. Дело чуть было не кончилось военно-полевым судом... 

-Не понимаю, что вы хотите сказать, Швейк! - возмутился Тугодум. Неужели вы тоже защищаете Молчалина? 

Швейк вытянулся и взял под козырек. 

-Никак нет! - отрапортовал он. - Я только хочу сказать, что обстоятельства выше нас. Если бы мне, скажем, посчастливилось родиться членом императорской фамилии, все угождали бы мне, даже если бы я совсем выжил из ума, как наш обожаемый монарх Франц-Иосиф. Но Богу было угодно сделать меня простым солдатом. А солдат - человек подневольный. 

Молчалин тут же воспользовался этим аргументом. 

Молчалин 

Родившись князем, или хоть бароном, 

Я 6 тоже выступал Наполеоном, 

И гордо голову свою носил, 

И милостей у сильных не просил. 

А так - перед любым, кто выше чином, 

Приходится сгибаться мне кольцом. 

Однако это вовсе не причина, 

Чтобы честить меня повсюду подлецом! 

-Чацкий назвал вас подлецом не только потому, что вы подхалим, - не сдавался Тугодум. - Вспомните Софью. Вот она, главная ваша подлость!.. Товарищ комиссар! - обратился он к Чубарькову. - Вы, может, думаете, что он на самом деле был в нее влюблен? Как бы не так! Да не будь она дочерью его начальника, он даже и не поглядел бы в ее сторону! 

-Гражданин Молчалин! - строго обратился к Молчалину Чубарьков. - Это верно? Отвечай суду чисто и, как говорится, сердечно. 

Алексей Степанович и тут не стал отпираться. 

Молчалин 

Не стану врать: таким, как я, от века 

Была нужна высокая опека 

И вот любовника я принимаю вид 

В угодность дочери такого человека, 

Который кормит и поит, 

А иногда и чином наградит. 

-Ну что? - торжествовал Тугодум. - Убедились?.. Все слышали? Сам признался в своей подлости! 

Но Молчалина ничуть не смутил этот новый выпал. Уверенно и спокойно продолжал он развивать свою жизненную программу. 

Молчалин 

А что худого в том, чтобы, к примеру, 

Чрез сердце женщины добыть себе карьеру, 

Когда судьбой посажен ты на мель? 

Не так ли поступал Жюльен Сорель? 

-При чем тут Жюльен Сорель? - возмутился Тугодум. - Жюльен Сорель человек гордый, самолюбивый. Может быть, даже безрассудный. Он не мелкий подхалим вроде вот этого. И уж во всяком случае, не трус! 

-А это мы сейчас увидим, - сказал комиссар. 

Звякнув председательским колокольчиком, он громогласно объявил: 

-По просьбе истца вызывается свидетель... Как, говоришь, его звать, этого твоего дружка? - обернулся он к Молчалину. 

-Жюльен Сорель, - пояснил я, - главный герой романа французского писателя Стендаля "Красное и черное". Вы, впрочем, ошибаетесь, комиссар, называя его другом господина Молчалина... 

Алексей Степанович тотчас же поддержал меня. 

Молчалин 

Вы правы. Мы с ним вовсе не друзья. 

Но защитит меня он от навета. 

MonsieurСорель! От вашего ответа 

Зависит репутация моя! 

Любили вы мадмуазель Ла Моль? 

Или, как я, свою играли роль? 

-Да, я играл роль и не скрываю этого, - громко объявил Жюльен Сорель, поднимаясь из публики на просцениум и смело обратившись к судьям. - Играл, и при этом весьма искусно. Я действовал расчетливо и точно. Не давал воли своим чувствам. Когда сердце мое начинало биться чуть сильнее, я чудовищным напряжением воли заставлял себя быть холодным как лед. 

-Это зачем же? - удивился простодушный комиссар. 

-Чтобы пробудить и удержать ее любовь, - отвечал Жюльен. - Ведь только холодностью можно было сохранить любовь такого гордого и капризного создания, как Матильда. 

-А-а, значит, вы ее все-таки любили? - обрадовался Тугодум. - Только притворялись холодным, а на самом деле любили? Не то что этот! - Он презрительно показал на Молчалина. 

-Мысль, что я могу стать зятем маркиза де Ла Моль, - печально усмехнулся Жюльен, - заставляла мое сердце трепетать гораздо сильнее, чем это могла сделать самая глубокая и самая искренняя любовь к его дочери. 

-И неужели вы при этом совсем не думали о ней? - спросил я. - О ее чувствах? 

-Я играл на ее чувствах, как виртуоз пианист играет на фортепьяно, ответил он. 

-Но ведь вы разбили ей сердце! - выкрикнул из зала негодующий женский голос. 

-Всяк за себя в этой пустыне эгоизма, называемой жизнью, - холодно пожал плечами Жюльен. 

-И вам не совестно? - выкрикнул тот же голос. 

-В самом деле, - сказал я. - Ума и таланта вам не занимать. Энергии тоже. Неужели у вас не было другого способа удовлетворить свое честолюбие? 

-Укажите мне, где он, этот другой способ? - вспыхнул Жюльен. - Вы правы: я не глуп и довольно энергичен. Скажу больше: я сделан из того материала, что и титаны великой революции. Родись я тремя десятилетиями раньше, я стал бы генералом Конвента, маршалом Наполеона... Но в наш подлый век для таких, как я... 

-Что вы имеете в виду, говоря о таких, как вы? - спросил я. 

-Вы ведь знаете, - отвечал Жюльен, - я плебей, сын плотника. Так вот, в наши гнусные времена, когда на троне опять Бурбоны, для таких, как я, остались только два пути: угодничество, расчетливое благочестие или... 

-Или? - подбодрил его я. 

-Любовь. Пусть даже притворная. 

Молчалин, почувствовав, что дела его пошли на лад, решил еще более упрочить свои позиции. 

Молчалин 

Он ранее родиться был бы рад. 

Он стал бы маршалом иль генералом. 

А я, родись хоть тридцать лет назад, 

Остался бы таким же бедным малым. 

Хоть мне иная ноша по плечу. 

А я ведь тоже многого хочу! 

В моей душе кипят такие ж страсти, 

И гордые мечты, и жажда счастья... 

Избравши для себя благую цель, 

Как мой собрат французский мсье Сорель, 

Я, чтобы достичь вернее этой цели, 

Избрал себе и путь месье Сореля. 

Зачем же удостоен он венца, 

А я - позорной клички подлеца? 

Этот монолог произвел сильное впечатление на комиссара Чубарькова. 

-А что, братцы? - растерянно сказал он - Молчалин то ведь, пожалуй, прав... Живи он в другую эпоху, может, и впрямь развернулся бы, показал себя. А тут, видишь, среда заела... 

-А почему же Чацкого не заела среда? - возразил ему Тугодум. - Он ведь жил в ту же эпоху! 

И тут Молчалин обратился к суду: 

-Коль речь зашла о Чацком, господа, 

Я вас прошу позвать его сюда. 

Не успел он договорить, как Чацкий уже стоял перед судейским столом. Презрительно смерив взглядом Молчалина, он обратился к судьям: 

-Я ждать себя, ей-Богу, не заставлю. 

Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног. 

Задайте лишь вопрос, и, видит Бог, 

Все объясненья тотчас вам представлю. 

-Нам хотелось бы знать, что вы думаете о Молчалине? - спросил я. 

Чацкий 

Ничтожный господин. Из самых пустяковых. 

Тугодум 

А нам его тут ставят в образец. 

Читали жалобу? 

Чацкий 

Я глупостей не чтец, 

А пуще образцовых. 

Молчалин 

Ну и гордыня! Слышали ответ? 

Отнесся как-то я к нему с советом. 

Что ж он? Отмел с порога мой совет 

Да посмеялся надо мной при этом. 

Чацкий 

Меня советом вы хотели подарить? 

Молчалин 

Да-с! и могу совет свой повторить. 

Я говорю о той почтенной даме... 

Нет нужды называть, вы знаете и сами... 

Татьяна Юрьевна!!! Известная, - притом 

Чиновные и должностные 

Все ей друзья и все родные 

К ней непременно надо б съездить вам... 

Чацкий 

На что же? 

Молчалин 

Ведь частенько там 

Мы покровительство находим, где не метим! 

Чацкий 

Я езжу к женщинам, но только не за этим 

Мне покровительства не надобно. 

Молчалин 

К тому ж Вам папенька оставил триста душ? 

Чацкий 

Четыреста. 

Молчалин 

С такими-то отцами 

И мы б могли сводить концы с концами. 

А без имения, скажите, как прожить? 

Один лишь выход есть: приходится служить. 

Чацкий 

Служить бы рад, прислуживаться тошно! 

Молчалин 

Имея триста душ, разборчивым быть можно. 

-Я думаю, господа, пора уже прекратить эту перепалку, - сказал я. 

-Верно! - поддержал меня комиссар. - Кончайте, братцы, этот базар! Суду все ясно. Точка и ша! 

-Давно бы так! - обрадовался Тугодум. 

Но следующая реплика комиссара повергла его в изумление, 

-Как я говорил, так и вышло, - подвел итог Чубарьков. - Чацкий-то кто? Помещик! Четыреста душ крестьян имеет. Сам признался. А Молчалин пролетарий. Хоть и умственного труда, а все ж таки пролетарий. Подневольная жизнь - не сахар. То и дело приходится кланяться. И тут мы, как защитники всех униженных и оскорбленных, должны взять его сторону. 

-Вы слышите? - обернулся ко мне потрясенный Тугодум. 

Я кивнул. 

-Тогда чего же вы молчите? Почему не возражаете? Не может быть, чтобы вы были с ним согласны! 

-Комиссар, конечно, высказался слишком прямолинейно, - признал я. Но... 

-Что "но"? Какое тут может быть "но"! - кипятился Тугодум. 

-Но какая-то доля истины в том, что он сказал, все-таки есть, продолжал я. - Он тут упомянул об униженных и оскорбленных. Минуту внимания, господа! - обратился я ко всем собравшимся. - Позвольте, я прочту вам, что писал о Молчалине автор романа "Униженные и оскорбленные" Федор Михайлович Достоевский... 

Вынув из портфеля томик Достоевского, я раскрыл его на заранее заложенной странице и прочел: 

- "Молчалин - это не подлец. Молчалин - это ведь святой. Тип трогательный". 

-Хорош святой! - раздалось из зала. 

-Да, да! Он святой! Святой! - истерически взвизгнул чей-то женский голос. 

-Святой? - изумленно повторил Тугодум. - Ну, вы даете!.. То есть не вы, конечно, а Достоевский. Ну, а вы, вот вы лично, - обратился он ко мне, с этой мыслью Достоевского согласны? 

-Решительно не согласен, - улыбнулся я. - Но, разбираясь в таком сложном социальном явлении, желая понять его до конца, мы не вправе обойти и это парадоксальное суждение Достоевского. Молчалин, конечно, далеко не святой... 

Молчалин при этих словах съежился и словно бы стал меньше ростом. 

-Но до некоторой степени он все-таки жертва обстоятельств. 

Молчалин снова приосанился. 

-Та историческая реальность, в которой он вынужден жить и действовать, - продолжал я размышлять вслух, - не оставила ему никаких других путей, никаких других возможностей для реализации его, так сказать, общественной активности. Этим он и в самом деле напоминает Жюльена Сореля... 

-И по-вашему, между ними нет никакой разницы? - прервал меня Тугодум. 

-Разница огромная! - возразил я. - Жюльен Сорель - характер героический, который не состоялся, не мог состояться в пору безвременья. Это фигура трагическая... Хотя... - Я задумался. - Хотя в известном смысле ведь и Молчалин тоже фигура трагическая... 

-Молчалин?! - поразился Тугодум. 

-А вот, послушай, я прочту еще одно в высшей степени примечательное высказывание Достоевского. 

Полистав книгу и найдя нужное место, я прочел: 

- "Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших писателей (большим художником) о комизме жизни, о трудности определить явление, назвать его настоящим словом. Я заметил ему перед этим, что я, чуть не сорок лет знающий "Горе от ума", только в этом году понял как следует один из самых ярких типов этой комедии, Молчалина, и понял именно, когда он же, то есть этот самый писатель, с которым я говорил, разъяснил мне Молчалина, вдруг выведя его в одном из своих сатирических очерков". 

-А с кем это он говорил? - спросил Тугодум. - С каким писателем? 

-С Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным. У Щедрина есть такая книга: "В среде умеренности и аккуратности". Первая часть этой книги называется "Господа Молчалины". 

-И там тоже выведен Молчалин? 

-Не просто выведен. Щедрин в этом своем сочинении продолжил судьбу Молчалина, доведя его жизнь до старости. И вот, послушай, в каких выражениях он размышляет о судьбе Молчалина, о трагическом финале его судьбы. 

ИЗ КНИГИ М. Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА 

"В СРЕДЕ УМЕРЕННОСТИ И АККУРАТНОСТИ" 

Я не раз задумывался над финалом, которым должно разрешиться молчалинское существование, и, признаюсь, невольно бледнел при мысли об ожидающих его жгучих болях... Больно везде: мозг горит, сердце колотится в груди... Надо куда-то бежать, о чем-то взывать, надо шаг за шагом перебрать всю прежнюю жизнь, надо каяться, отрицать самого себя, просить, умолять... Вот "больное место" беззащитного, беспомощного молчалинства. 

-Это Молчалин-то беззащитный?! Молчалин беспомощный?! - возмущенно воскликнул Тугодум. - Ну, знаете! Уж от кого другого, но от Щедрина я этого никак не ожидал! 

-Ты отнесся бы к этой мысли Щедрина иначе, - сказал я, - если бы читал его книгу. Ты знаешь, самое поразительное в ней то, что Щедрин не только не смягчил, но даже усилил всю остроту сатирического разоблачения Молчалина и "молчалинства". И в то же время он сумел увидеть в этом явлении и его трагическую сторону. 

-А разве так может быть, чтобы сатирический образ был трагическим? удивился Тугодум. 

-Конечно! Я уверен, что ты и сам, без моей помощи, выстроишь целую галерею художественных образов, в которых сатира и трагедия слились воедино. 

САТИРА ИЛИ ТРАГЕДИЯ? 

Как мы только что выяснили, фигурой трагической можно назвать и Молчалина. Тень трагедии лежит даже и на гоголевском Плюшкине. 

Дон-Кихот (мы об этом уже говорили) задумывался как пародия, как сатира на рыцарские романы... А чеховский Беликов! Разве это не сатира? Да еще какая злая сатира... И в то же время он фигура, безусловно, трагическая. Вы только представьте себе весь ужас этого существования в тесном футляре готовых формул и циркуляров... 

Но пожалуй, яснее, отчетливее, чем на любом другом примере, можно разглядеть это диалектическое единство сатиры и трагедии на примере гончаровского Обломова. И тут, я думаю, есть смысл вернуться к статье "Комсомольской правды", на которую я ссылался в начале этой главы. 

Автор ее (надеюсь, вы об этом не забыли) сокрушался и негодовал по поводу того, что на великом историческом распутье русская интеллигенция, к стыду и несчастью своему, вслед за Писаревым, Чернышевским и Добролюбовым, в качестве положительного идеала, примера для подражания выбрала Базарова. А надо было ей, как он считает, выбрать - Обломова. 

Роман "Обломов", на его взгляд, замечателен прежде всего тем, что в нем автор "ставит вопрос главный - для чего мы живем? В чем смысл жизни?" И ответ Гончарова на этот вопрос вопросов, уверяет он нас, целиком и полностью совпадает с ответом Обломова. А Илья Ильич отвечал на него так: 

ИЗ РОМАНА И. А. ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ" 

- ...Надев просторный сюртук, или куртку какую-нибудь, обняв жену за талью, углубиться с ней в бесконечную, темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча, или думать вслух, мечтать, считать минуты счастья, как биение пульса; слушать, как сердце бьется и замирает; искать в природе сочувствия... и незаметно выйти к речке, к полю... Река чуть плещет; колосья волнуются от ветерка, жара... сесть в лодку, жена правит, едва поднимает весло... 

-Да ты поэт, Илья! - перебил Штольц. 

-Да, поэт в жизни, потому что жизнь есть поэзия. Вольно людям искажать ее! Потом можно зайти в оранжерею, - продолжал Обломов, сам упиваясь идеалом нарисованного счастья. 

Он извлекал из воображения готовые, давно уже нарисованные им картины, и оттого говорил с воодушевлением, не останавливаясь. 

-Посмотреть персики, виноград, - говорил он, - сказать, что подать к столу, потом воротиться, слегка позавтракать и ждать гостей. А на кухне в это время так и кипит; повар в белом, как снег, фартуке и колпаке, суетится; поставит одну кастрюлю, снимет другую, там помешает, тут начнет валять тесто, там выплеснет воду... До обеда приятно заглянуть в кухню, открыть кастрюлю, понюхать, посмотреть, как свертывают пирожки, сбивают сливки... Потом, как свалит жара, отправили бы телегу с самоваром, с десертомв березовую рощу, а не то как в поле, на скошенную траву, разостлали бы между стогами ковры, и так блаженствовали бы вплоть до окрошки и бифштекса... Темно; туман, как опрокинутое море, висит над рожью; лошади вздрагивают плечами и бьют копытами: пора домой. В доме уже засветились огни; на кухне стучат в пятеро ножей: сковорода грибов, котлеты, ягоды... 

Оказывается, он и в самом деле поэт - Илья Ильич Обломов. Нарисованная им картина и впрямь исполнена истинной поэзии. Но именно вот тут и произносится впервые в романе это ядовитое (по выражению самого Обломова), на много лет вперед определившее наше отношение к этой поэтической мечте Обломова слово. 

ИЗ РОМАНА И. А. ГОНЧАРОВА "ОБЛОМОВ" 

-Что ж, тебе не хотелось бы так пожить? - спросил Обломов. - А? Это не жизнь? 

-И весь век так? - спросил Штольц. 

-До седых волос, до гробовой доски. Это жизнь! 

-Нет, это не жизнь!.. 

-Что ж это, по-твоему? 

-Это... (Штольц задумался и искал, как назвать эту жизнь). Какая-то... обломовщина, - сказал он наконец. 

Именно вот отсюда, от этой сцены романа и этой реплики Штольца ведет свое начало знаменитая статья Добролюбова. Об идиллической картине, нарисованной Обломовым, Добролюбов высказался примерно в том же духе, что и Штольц. Но, в отличие от Штольца, он не нашел в ней решительно ничего поэтического. 

ИЗ СТАТЬИ Н. А. ДОБРОЛЮБОВА 

"ЧТО ТАКОЕ ОБЛОМОВЩИНА" 

Идеал счастья нарисованный им, заключается не в чем другом, как в сытой жизни, в идиллических прогулках с кроткою, но дебелою женою в созерцании того, как крестьяне работают. 

Мы все действительно привыкли (тут автор "Комсомольской правды" прав) глядеть на эту обломовскую мечту глазами Добролюбова. Но, положа руку на сердце, нельзя не признать, что в жизненном идеале Обломова есть и своя поэзия, а значит - это ведь вещи связанные! - и своя правда. 

Правду эту исповедовал и упрямо отстаивал уже упоминавшийся мною на этих страницах русский писатель и философ Василий Васильевич Розанов. 

ИЗ КНИГИ В. В. РОЗАНОВА "УЕДИНЕННОЕ. 

Народы, хотите ли, я вам скажу громовую истину, какой вам не говорил ни один из пророков... 

-Ну? Ну?.. Х-х... 

-Это - что частая жизнь выше всего. 

-Хе-хе-хе!.. Ха-ха-ха!.. Ха, ха!.. 

-Да, да! Никто этого не говорил; я - первый... Просто сидеть дома и хотя бы ковырять в носу и смотреть на закат солнца. 

-Ха, ха, ха... 

-Ей-ей: это общее религии... Все религии пройдут, а это останется: просто - сидеть на стуле и смотреть вдаль. 

Да, жизненный идеал Обломова, может быть, не так плох, - во всяком случае, он не так прост, как мы привыкли об этом думать. Но несчастье Обломова, крушение его жизни ведь вовсе не в том, что идеал его жалок и убог, а в том, что для осуществления этого своего - вроде не такого уж и недостижимого - идеала он тоже оказался не пригоден. 

Обломов у Гончарова - фигура трагическая. Но трагедия его совсем не в том, что он предал какие-то там социальные идеалы, отказался от общественного служения, погряз в болоте эгоизма и обывательщины, как это утверждал Добролюбов и все его последователи. Трагическая вина Обломова в том, что он предал себя, зарыл в землю таланты, данные ему Богом, впал в ничтожество. 

Нет, для роли идеального героя Обломов явно не годится. Даже Розанов, я думаю, не предложил бы его своему читателю в качестве примера для подражания. 

Издеваясь над ненавистным ему Чернышевским и другими писателями и политическими деятелями, пытавшимися ответить на роковой русский вопрос "Что делать?", он однажды сказал: 

ИЗ КНИГИ В. В. РОЗАНОВА "ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ. 

"Что делать?" - спросил нетерпеливый петербургский юноша. "Как что делать: если лето - чистить ягоды и варить варенье, если зима - пить с этим вареньем чай". 

Автор "Комсомольской правды" сочувственно приводит в своей статье этот насмешливый совет. Совет и в самом деле хорош. Он, может быть, даже и более разумен, чем все другие известные нам рекомендации на этот счет (спать на гвоздях или, крепко взявшись за руки, шагать над каким-то обрывом). Но чтобы чистить ягоды, надо эти ягоды сперва собрать. Ну, положим, для Обломова их соберет Агафья Матвеевна Пшеницына. Но чтобы варенье сварить, нужен еще и сахар. А чтобы этот самый сахар появился в изобилии, нужны сахарозаводчики. Или хотя бы сметливые купцы, которые станут этот сахар покупать не на Кубе в обмен на какие-то сомнительные политические выгоды, а за более или менее сходную цену, чтобы и самим не остаться внакладе и страну не разорить дочиста. При самых искренних наших симпатиях к Илье Ильичу Обломову нам придется признать, что с такой задачей он никак не справится. И как бы ни был несимпатичен нам деляга Штольц, без него тут не обойтись. 

Вернемся, однако, к статье "Комсомольской правды", которой я не случайно уделил так много внимания. Статья эта замечательна тем, что на ее примере особенно ясно видно, как под влиянием тех или иных исторических или политических перемен изменяются общественные идеалы и соответственно меняется отношение общества к вечным образам мировой литературы, понимание этих образов, интерпретация их. 

Ну, а кроме того, на примере этой статьи (я, кстати, мог выбрать и другую, но выбрал именно ее, как наиболее характерную) особенно ясно видно, насколько до сих пор живыхудожественные образы, созданные классиками. Взять хоть того же Базарова. Или Обломова. Почти полтораста лет прошло со времени их создания, а они и сейчас, как подлинные современники наши, участвуют в самых насущных, самых актуальных, жизненно важных для нас спорах о сегодняшних путях и судьбах нашего отечества. 

 

 


Страница 30 из 30:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29  [30]

Авторам Читателям Контакты