Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Остап внимательно оглядел непрезентабельный костюм Джингля. 

-Да-а, - пренебрежительно протянул он. - Костюмчик этот знавал, я думаю, лучшие дни. Грязный, выцветший, весь какой-то обтерханный. Впрочем, даже если бы он был только что с иголочки, он все равно сидел бы на этом франте весьма дурно, ибо, согласитесь, что сшит он был на паренька куда более низкорослого, и даже еще более щуплого. Глядите, да ведь он вот-вот лопнет у него на спине! 

-Верно, - удовлетворенно кивнул я. - Но ведь совершенно то же самое можно сказать и про ваш костюм. Ваш узкий, в талию, зеленый пиджак заметьте, Остап Ибрагимович, зеленый, точь-в-точь как и фрак мистера Джингля - тоже трещит на ваших могучих плечах. 

Остап не стал спорить против очевидности. 

-Ну что ж, - легко согласился он. - Я, пожалуй, готов признать, что зеленый фрак мистера Джингля - дедушка моего зеленого пиджака. Но от этого еще довольно далеко до того, чтобы я признал самого мистера Джингля моим предком по прямой линии. 

-В самом деле, - поддержал его Тугодум. - Подумаешь, велика важность: у этого зеленый костюм и у того то же. Просто совпадение, вот и все! 

-Одно совпадение, конечно, еще ни о чем не говорит, согласился я. - Но что-то уж больно много тут таких совпадений. Взгляни, - обратился я к Тугодуму. - На мистере Джингле - зеленый фрак, желтые ботинки, голубой жилет. И на Остапе Ибрагимовиче тоже: зеленый костюм, лаковые штиблеты апельсинового цвета и голубой гарусный жилет. 

-Пардон! - вмешался Остап. - Жилет я только что приобрел у своего компаньона, предводителя команчей. Еще вчера этого жилета на мне не было. 

-Однако сейчас, - сказал я, - он красуется на вашей великолепной фигуре и своим ярко-голубым цветом лишь еще больше оттеняет ваше несомненное фамильное сходство с мистером Джинглем. Впрочем, я готов допустить, что жилет и штиблеты - это тоже всего лишь случайное совпадение. Пойдем дальше... Мистер Джингль! Вы ведь едете из самого Лондона, не так ли? Где же ваш чемодан? 

-Что? - вздрогнул Джингль. - Чемодан?.. Со мною вот пакет в оберточной бумаге, и только. Остальной багаж идет водой. Ящики заколоченные. Величиной с дом. Тяжелые. Чертовски тяжелые. 

-А ваш багаж, Остап Ибрагимович? - обернулся я к Остапу. - Без сомнения, он тоже движется отдельно от вас, надо полагать, малой скоростью? 

-О нет! - легко парировал Остап. - На этот раз я путешествую налегке. Мне необходимо нынче же вечером быть в Москве. Спешу на заседание Малого Совнарокома. 

-Понимаю, понимаю, - улыбнулся я. - А чем вы объясните такую интересную подробность вашего туалета: у вас шея несколько раз обернута старым шерстяным шарфом. И у мистера Джингля... взгляните!.. у него тоже фрак застегнут до самого подбородка, а шея обернута каким-то ветхим галстуком. Что бы это могло значить? 

-Только то, - быстро нашелся Остап, - что мистер Джингль, как и я, большой модник. Вероятно, в его времена обертывать шею на этот манер тоже считалось большим шиком. Не правда ли, старина? - обратился он к Джинглю. 

Джингль тут же находчиво подыграл ему: 

-Совершенно верно, сэр! Всегда был щеголем. Люблю хорошо одеться. Большой оригинал! 

-А может быть, дело объясняется проще? - подмигнул я Джинглю. - Может быть, ваш галстук, так же как шарф гражданина Бендера, предназначен исключительно для того, чтобы скрыть отсутствие рубашки? Кстати, Остап Ибрагимович, - обернулся я к Остапу, - под вашими великолепными апельсиновыми штиблетами я совсем не вижу носков. Это что, тоже веление моды? 

Что-что, а признавать поражение Остап умел. 

-Ну что ж, - согласился он. - Не скрою. Вы меня прижали. В данный исторический момент я действительно на мели. Но мы с моим компаньоном, предводителем команчей, затеваем миллионное дело, и скоро я буду богат, как крез. А пока... Пока у меня имеется одна недурная дебютная идея. 

-Какая? - поинтересовался я. 

-Выгодная женитьба, - сказал Остап. - На худой конец я даже мог бы сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами. 

При этих словах Джингль оживился. 

-Блестящая мысль! - воскликнул он. - Недавно поступил таким же образом. Пожилая леди. От меня без ума. Красивый молодой человек. Любовь с первого взгляда. Сто фунтов отступного. Я свободен как ветер. Можно опять начинать сначала. 

-Сто фунтов это огромные деньги, - завистливо вздохнул Остап. - Мне, к сожалению, не так повезло. У последней своей жены, мадам Грицацуевой, я позаимствовал всего лишь золотую брошь со стекляшками, дутый золотой браслет, полдюжины золоченых ложечек и чайное ситечко. Что и говорить, улов небогатый. Но зато я тоже свободен как ветер. И тоже могу начать все сначала. Послушай, дедушка! А что, если мне бросить своего предводителя команчей на произвол судьбы - пусть сам возится со своими сомнительными бриллиантами. А мы с тобой откроем акционерное общество по обольщению пожилых невест. Будем работать на пару. Ты, я вижу, парень не промах. Похоже, что мы с тобою и впрямь родственники! 

-Так вы, значит, все-таки признаете его своим дедом? - спросил Тугодум. 

-Пожалуй, - согласился Остап. - Но при условии, что вы признаете, что главными своими достижениями я все таки обязан не ему, а... 

-Разумеется, мы это признаем, - прервал его я. - Всем лучшим, что в вас есть, вы прежде всего, конечно, обязаны своим создателям - Илье Ильфу и Евгению Петрову. 

-Это уж само собой, - недовольно поморщился Остап. - Но я, по правде говоря, имел в виду не их, а... 

-Кого же! - не выдержал Тугодум. 

-Себя, друг мой. Исключительно самого себя. 

-Но ведь не станете же вы отрицать, - разгорячился Тугодум, - что это именно они, Ильф и Петров, сделали вас таким, какой вы есть! 

-Они-то они! - усмехнулся Остап. - Но если бы вы знали, чего мне это стоило! Я действовал то хитростью, то напором. Я пускал в ход все свое обаяние, добиваясь от них... 

-Чего! - снова не выдержал Тугодум. - Чего вы от них добивались! Остап улыбнулся: 

-Того, чего добивался друг моего детства Коля Остен-Сакен от подруги моего же детства Инги Зайонц. Он добивался любви. И я добивался любви. И наконец, добился. Илья Арнольдович и Евгений Петрович полюбили меня. Хоть и не сразу, но полюбили. И пошли мне навстречу. Вот и выходит, что всем блеском своего нестерпимого обаяния я обязан не предку моему, мистеру Джинглю, и не создателям своим - господам Ильфу и Петрову, а исключительно самому себе. Как принято говорить в таких случаях, я сам кузнец своего счастья! Вы, кажется, хотите оспорить этот несомненный факт? - обратился он ко мне. 

-Нет-нет, что вы! Даже и не думаю, - поспешно уверил его я. 

-То-то! - самодовольно ухмыльнулся Остап. - Адье, господа! Оревуар! Спешу на заседание Малого Совнаркома! 

-Надо же! - сказал Тугодум, когда мы с ним остались одни. - Его послушать, так выйдет, что это вовсе не Ильф с Петровым, а он сам написал и "Двенадцать стульев", и "Золотойтеленок"... А вы тоже хороши! - укорил он меня. Сделали вид, что во всем с ним согласны... 

-Что значит сделал вид? Я действительно во многом с ним согласен. Кое-что он, конечно, слегка преувеличил... 

-Ха-ха! "Кое-что", "слегка", - передразнил меня Тугодум. - Да вы что! Шутите, что ли? 

-И не думаю. Можешь мне поверить: роль Остапа Бендера в создании этих двух знаменитых романов была действительно велика. Впрочем, если ты не веришь мне, так, может быть, поверишь одному из создателей "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка"... 

Я снял с полки пятый том собрания сочинений И. Ильфа и Е. Петрова, раскрыл его на заранее заложенной странице и протянул Тугодуму: 

-На-ка вот! Прочти! 

ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ ИЛЬФЕ 

Остап Бендер был задуман как второстепенная фигура, почти что эпизодическое лицо. Для него у нас была приготовлена фраза, которую мы слышали от одного нашего знакомого бильярдиста: "Ключ от квартиры, где деньги лежат". Но Бендер стал постепенно выпирать из приготовленных для него рамок. Скоро мы уже не могли с ним сладить. К концу романа мы обращались с ним, как с живым человеком, и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал почти в каждую главу. 

-Ну? И что вы этим хотите сказать? - недоверчиво спросил Тугодум, дочитав до конца этот, отмеченный мною отрывок из воспоминаний Евгения Петрова. 

-Прежде всего, - начал я, - что Остап Бендер был задуман авторами как второстепенная фигура, а стал фигурой центральной. Едва ли даже не главной. И все это исключительно благодаря своей настойчивости, своему бешеному напору. Или, если угодно, своему нахальству, как выразился Евгений Петрович Петров. 

-Но ведь это же он не всерьез! Это просто шутка! - возмутился Тугодум. 

-Как тебе сказать. В каждой шутке, как известно, есть доля правды. А здесь, уж поверь мне, эта доля очень велика... Итак, мы остановились на том, что благодаря своему нахальству Остап Бендер из второстепенных персонажей романа, каким он был задуман, вышел в главные. Но это еще не все. С большой долей уверенности мы можем утверждать, что задуман он был сперва как фигура не слишком привлекательная. 

-То есть как герой отрицательный? - перевел это на понятный ему язык Тугодум. 

-Ну, если хочешь, можно сказать и так, - поморщился я. - Хотя, по правде говоря, я не люблю этого деления литературных героев на отрицательных и положительных. 

-А почему? 

-Это долгий разговор, - ответил я, - и мы к нему обязательно вернемся. А сейчас не будем отвлекаться от нашего друга Остапа. Итак, задуман он был как персонаж, пользуясь твоей терминологией, сугубо отрицательный. 

-А вышел, по-вашему, положительный? - насмешливо осведомился Тугодум. 

-Отбросим эти примитивные понятия: "положительный", "отрицательный". Важно другое, - сказал я. - Вот небольшой отрывок, из которого ясно видно, как представляли себе авторы "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" роль и место Остапа Бендера в тогдашней советской действительности. Прочти эти несколько строк! 

Сняв с полки книгу, я быстро нашел нужное место и протянул ее Тугодуму. 

ИЗ РОМАНА ИЛЬИ ИЛЬФА И ЕВГЕНИЯ ПЕТРОВА 

"ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК" 

К Гряжскому шоссе "Антилопа" подошла под все усиливающийся рокот невидимых пока автомобилей. Едва успели свернуть с проклятой магистрали и в наступившей тишине убрать машину за пригорок, как раздались взрывы и пальба моторов и в столбах света показалась головная машина. Жулики притаились в траве у самой дороги и, внезапно потеряв обычную наглость, молча смотрели на проходящую колонну. 

Полотнища ослепительного света плескались на дороге. Машины мягко скрипели, пробегая мимо поверженных антилоповцев. Прах летел из-под колес. Протяжно завывали клаксоны. Ветер метался во все стороны. В минуту все исчезло, и только долго колебался и прыгал в темноте рубиновый фонарик последней машины. 

Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. 

Искателям приключений остался только бензиновый хвост. И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь. 

-Ну как? - спросил я, когда Тугодум дочитал этот отрывок до конца. Соответствует эта картина твоему представлению о личности Остапа Бендера? О его месте в жизни? 

-Я не понимаю, про что вы спрашиваете, - признался Тугодум. 

-А ты вдумайся в смысл этой зарисовки. Мелкие жулики робко прячутся в канаве, а настоящая жизнь, радостно трубя, мчится мимо них, обдавая их запахом бензина и дорожной грязью. Это ведь картина символическая! Так вот: как, по-твоему, соответствует она реальной расстановке сил в романах Ильфа и Петрова? 

-Пожалуй, что нет. Не соответствует, - после минутного раздумья ответил Тугодум. 

-Вот и мне кажется, что не соответствует, - сказал я. - В этом эпизоде, который мы с тобою сейчас вспомнили, Остап предстает перед нами как предводитель компании мелких жуликов, путающихся на дороге и мешающих движению светлой и прекрасной, полноценной, настоящей жизни, которой якобы живет весь советский народ. Но если бы это былодействительно так, мы, читатели, должны были бы желать, чтобы все жульнические планы Остапа провалились. Чтобы он, как сказано об этом в финале второго романа, и в самом деле "переквалифицировался в управдомы", то есть нашел свое место в этой "настоящей" жизни. Однако нам почему-то смертельно этого не хочется. И такой исход, надо думать, тебя бы сильно разочаровал, ведь верно же? 

-Еще бы! - сказал Тугодум. 

-А почему? Подумай! 

-Ну... - замялся Тугодум. - Я думаю, потому что управдом - это как-то мелко для такого человека. 

-Ну, не в управдомы, а... ну, я не знаю... допустим, если бы он стал инженером вроде того молодого человека, за которого выходит замуж Зося Синицкая... 

- "Фемиди-Немезиди"? - засмеялся Тугодум. 

-Вот-вот! Тогда бы Зося вышла не за него, а за Остапа, и они образовали бы дружную, образцовую советскую семью, и были бы счастливы, и вместе строили бы новую, прекрасную жизнь... 

-И она покупала бы ему носки с двойной пяткой, - насмешливо сказал Тугодум. 

-А что в этом плохого? - спросил я. 

-Не знаю. Скучно как-то, - сказал Тугодум. - Разве Остап для такой жизни годится? 

-Вот! - обрадовался я. - Вот сейчас ты, как говорится, золотое слово молвил. В том-то вся и штука, что Остап для такой жизни не годится. И не потому, что он хуже тех, кто готов ею довольствоваться... 

-А потому, что лучше? 

-Да нет! Просто потому, что он - другой. Обрати внимание. Содержанием обоих романов Ильфа и Петрова стала погоня за деньгами. И в первом, и во втором романе Остап Бендер предстает перед нами как человек, для которого эта погоня - главная цель его существования. Может даже создаться впечатление, что весь смысл своей жизни он видит только в обладании "золотым тельцом". Это вроде бы даже подтверждается шутливой эпитафией, которую помнишь? - он сам себе сочиняет... 

- "Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка", вспомнил и процитировал Тугодум. 

-Вот-вот!.. Но на самом деле эта ироническая эпитафия неверна. На самом деле Остап - не стяжатель. Он художник. Главное для него - не деньги, не результат этой бешеной погони, а сам ее процесс. Не сам клад нужен ему, а именно вот этот бешеный азарт добывания клада, вся эта увлекательная, хитроумная игра, с ее с ходу импровизируемыми поворотами, вдохновенными озарениями и экспромтами... На самом деле стяжатель не Остап, а - Корейко. Он, может быть, для того и выведен в романе, чтобы читатель резче ощутил, как разительно не похожи они - серый, тусклый стяжатель и ослепительный, фонтанирующий искрометными идеями великий комбинатор. 

-Ну, положим, - засомневался Тугодум. - Гонится то он все-таки за миллионом. 

-Да, гонится. Но сравни его с Александром ибн Ивановичем. Тот наслаждается самим фактом обладания своими миллионами. А Остапу, когда цель достигнута, когда миллион уже у него в руках, это обладание вожделенным богатством не приносит счастья. Потому что оно не насыщает его душу. Не зря - помнишь? - он даже порывается в какой-то момент отослать этот свой миллион Председателю Государственного банка. 

-Но ведь не отослал же! Тут же спохватился и кинулся назад за своим чемоданчиком. 

-Верно, - согласился я. - Но в тусклой душе Александра Ивановича Корейко такой порыв не мог бы даже и возникнуть! 

-Я понимаю, - задумался Тугодум. - Вы хотите сказать, что Остап по своей природе не жулик. Что жуликом он стал случайно, потому что не нашел своего настоящего места в жизни. 

-Ты совершенно правильно меня понял, - сказал я. 

-Хорошо. Допустим, вы правы! Остап не стяжатель, не приобретатель, как Чичиков. Но кто же он тогда? "Великий комбинатор" - это ведь не профессия? 

-Вот это интересный вопрос! Ответить на него не так то просто, поэтому я начну издалека. Был в России такой замечательный писатель - Василий Васильевич Розанов. Человек он был, мягко говоря, весьма консервативных взглядов. Так называемых революционных демократов Чернышевского, Добролюбова и прочих - терпеть не мог. Сочинения ихсчитал величайшим злом для России. Сравнивал этих писателей с гнойной мухой, сидящей на спине быка, везущего тяжелый воз. И вот этот самый Розанов написал однажды про ненавистного ему Чернышевского такое: 

ИЗ КНИГИ В. В. РОЗАНОВА "УЕДИНЕННОЕ" 

Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства - было преступлением, граничащим со злодеянием... Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти "энергий" и "работников", государственный механизм не воспользовался этой "паровой машиной" или, вернее" "электрическим двигателем" это не постижимо. Такие лица рождаются веками и бросить в снег, в глушь, в ели и болото... это... это черт знает что такое... Черт знает что: рок, судьба, и не столько его, сколько России. 

-Интересно! - сказал Тугодум, дочитав эту цитату до конца. - Но при чем тут Остап Бендер? 

-А при том, - сказал я, - что так же преступно было не использовать для нужд общества и энергию Остапа Бендера. Не его одного, разумеется, поскольку он - образ собирательный, а множества Остапов Бендеров. Безусловно, это тоже было "преступление, граничащее со злодеянием". И вот об этом, в сущности, и написаны оба романа Ильфа и Петрова. 

-Вот уж не думал! - сказал Тугодум. 

-Ты знаешь, - улыбнулся я, - скорее всего, и они сами об этом не думали. 

-То есть как? 

-Ты ведь помнишь признание Евгения Петрова, что Остап был задуман им и Ильфом как фигура вспомогательная, но, помимо их воли и даже как бы вопреки их авторской воле, выбился в главные герои? Так вот, это признание свидетельствует, что создатели "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" были настоящими художниками. Ведь с Остапом у них, в сущности, произошел тот же казус, что у Пушкина с Татьяной, которая - помнишь? - "удрала штуку", как выразился Пушкин" неожиданно для него и даже против его воли вышла замуж за генерала. 

-При чем тут Пушкин и Татьяна? - удивился Тугодум. - Пушкин, может, и не шутил. А уж Петров-то точно говорил это про Остапа не всерьез, а в шутку. 

-Как тебе сказать! Конечно, он сделал это свое признание в свойственной ему юмористической форме. Но самую суть дела он изложил довольно точно. Обрати внимание: дажеубить Остапа Ильф и Петров не смогли. С присущим этому персонажу нахальством он заставил их воскресить себя и тоже против их воли - выбился в главные герои и следующего их романа. Как ты думаешь, почему это произошло? 

-Ясно почему, - пожал плечами Тугодум. - Просто им жалко было с ним расставаться. 

-Верно. Но в этом нежелании расставаться с полюбившимся им персонажем проявился безошибочный художественный инстинкт, подсказавший им, что этот поначалу эпизодический персонаж, ставший так нахально "выпирать из приготовленных для него рамок", являет собой главное их художественное открытие. 

-Прямо уж открытие! - усомнился Тугодум. 

-Представь себе, - сказал я. - Фигура Остапа - независимо от желаний и намерений авторов - это гимн, настоящий гимн духу предпринимательства. И главное ощущение, пусть даже неосознанное, возникающее у читателя дилогии, лучше всего может быть выражено как раз вот теми словами Розанова, которые я приводил. Разве только слегка перефразированными. Настоящим преступлением было не использовать этот могучий творческий дар, загнать на обочину жизни, превратить в мелкого жулика человека, предназначенного для совсем иного, неизмеримо более важного поприща. 

-А для какого? - вновь охладил меня Тугодум. - Я ведь вас уже спрашивал, кто он, Остап Бендер, по профессии? Вернее: кем бы он мог стать, если бы его не загнали, как вы говорите, на обочину? 

-Я тебе уже ответил: предпринимателем. Создав своего Остапа, Ильф и Петров отчасти искупили давний грех великой русской литературы, где фигура предпринимателя являлась перед нами либо в образе жулика Чичикова, либо в худосочном, художественно убогом облике гончаровского Штольца. В отличие от Штольца, Остап - художественно полнокровен. А в отличие от Чичикова, он жулик не по призванию, а по несчастью. 

-По какому такому несчастью? Что его заставило-то стать жуликом? снова прервал мой пылкий монолог Тугодум. 

-Жуликом, - сказал я, - его сделали обстоятельства, имя которым социализм. Может быть, тебе это сравнение покажется слишком смелым или даже кощунственным, но я бы осмелился уподобить Остапа художнику или поэту, которому, как Тарасу Шевченко - помнишь? - запретили рисовать и сочинять стихи. Разница только в том, что Шевченко было запрещено прикасаться к холсту и бумаге высочайшим повелением, относящимся к нему персонально, а Остапу и таким, как он, не позволило заниматься любимым делом само устройство того общества, в котором ему выпало жить. 

-Это вы серьезно? - удивился Тугодум. 

-Совершенно серьезно, - кивнул я. - Предпринимательство - это ведь тоже своего рода творчество. Замечательный наш поэт Николай Заболоцкий сказал однажды: "Я только поэт, и только о поэзии могу судить. Я не знаю, может быть, социализм и в самом деле полезен для техники. Но искусству он несет смерть". Так вот, романы Ильфа и Петрова - опять-таки, независимо от того, сознавали или не сознавали это они сами, - наглядно и неопровержимо показывают нам, что социализм несет смерть не только искусству, но и всем видам и формам творчества. 

-Опять! - возмущенно воскликнул Тугодум. - Опять вы говорите: независимо от того, сознавали или не сознавали это они сами. Что же, по-вашему, они выразили своими романами совсем не то, что хотели? Хотели высказать одну мысль, а высказали совсем другую? И даже противоположную? 

-Да, пожалуй, что так. Потому что мысль эта выкристаллизовывалась у них в самом процессе написания романа. Сочиняя свой роман, они, как я уже не раз тебе говорил, не просто облекали свою мысль в образную форму, а мыслили. И - мало того! - не просто мыслили, а мыслили образами. 

ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ - МЫСЛИТЬ ОБРАЗАМИ? 

Вдумываясь в определение художника, который мыслит не понятиями, не силлогизмами, а образами, я сперва сделал упор на слове мыслит. Но не менее важна и вторая часть этой формулы: не просто мыслит, а мыслит образами. 

Что же это значит? 

Прежде всего, что ни в коем случае не следует представлять себе это дело таким образом, будто художник, имея в виду выразить некую, уже заранее известную ему мысль, как бы подбирает или рисует для выражения этой мысли определенный образ, который с наибольшей наглядностью ее - эту мысль выражал бы. 

На самом деле все это происходит совершенно иначе. 

Жил в позапрошлом веке во Франции замечательный художник - Поль Гаварни. Прославился он сериями литографий. Каждая серия имела свое название: "Парижские студенты", "Женские плутни", "Сорванцы", "Актрисы", "Актеры", "Кулисы", "Литераторы и литераторши". Уже из этих названий видно, что в своих картинках он стремился запечатлеть быт и нравы своей эпохи. Немудрено поэтому, что каждая такая картинка изображала какую-то жизненную коллизию: иногда драматическую, иногда забавную. Суть изображенной коллизии всякий раз раскрывала или помогала понять подпись под рисунком. И подпись эта, надо сказать, играла в его работе такую важную роль, что многим даже казалось, что она важнее самого рисунка. 

ИЗ СТАТЬИ ШАРЛЯ БОДЛЕРА 

"О НЕКОТОРЫХ ФРАНЦУЗСКИХ КАРИКАТУРИСТАХ. 

Гаварни не только карикатурист и даже не только художник, но также и литератор... Приведу хотя бы один пример из целой тысячи: стройная красотка с презрительной миной смотрит на юношу, с мольбой протягивающего к ней руки. "Подарите мне поцелуй, сударыня, ну хоть один, из милосердия!" - "Приходите вечером, сегодняшнее утро уже обещано вашему отцу". Изображение дамы - почти портрет. Заметьте, кстати, что самое интересное - подпись, рисунок сам по себе не мог бы передать все, что задумал художник. 

И вот однажды друзья этого художника - братья Гонкуры, Эдмон и Жюль, знаменитые писатели, книги которых Гаварни часто иллюстрировал, - спросили у него: что в его сознании является раньше - лица и позы изображаемых им людей или подпись под будущей картинкой? 

Гаварни ответил: 

-Я стараюсь изображать на своих литографиях людей, которые мне что-то подсказывают. Да, они подсказывают мне подпись. Именно поэтому расположение фигур кажется таким удачным, а позы такими верными. Они со мною говорят, диктуют мне слова. Иногда я допрашиваю их очень долго и в конце концов докапываюсь до самой лучшей, самой забавной своей подписи. Когда подпись придумана заранее, рисовать бывает очень трудно, я быстро устаю, и рисунок получается хуже. Мне не надо исходить из подписей, иметь их в виду - они сами вырастают из карандашного наброска. Можно предположить, что в этом признании знаменитого французского графика отразился только его личный опыт. У него это бывало так. А у другого художника, быть может, совсем по-другому. 

Но на самом деле в этом искреннем и простодушном признании Поля Гаварни выразился некий общий закон художественного творчества. 

Очень ясно это показал Л. Н. Толстой в своем романе "Анна Каренина". 

Путешествуя по Италии, Анна и Вронский посещают живущего там русского художника Михайлова. Этого своего нового героя Толстой выводит на сцену, захватив его внезапно, в момент творческого вдохновения, что и позволило ему с присущей Льву Николаевичу наглядностью и художественной силой изобразить самый процесс творчества. 


Страница 25 из 30:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24  [25]  26   27   28   29   30   Вперед 

Авторам Читателям Контакты