Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

-Ну, это же очень просто, - сказал я. - Не важно, происходили события, о которых рассказывается в книге, на самом деле, или писатель их выдумал. Речь идет о другом. Фабула, по мысли Томашевского, - это ход событий, происходящих в книге, взятый в той последовательности, как эти события разворачивались. А сюжет - те же события, но взятые уже в той последовательности, в какой нам рассказывает о них автор. 

-А это разве не одно и то же? - снова удивился Тугодум. 

-Совсем не одно и то же. Возьми любое... Ну, не любое, скажем так: почти любое произведение классической литературы... Допустим, "Герой нашего времени" Лермонтова... 

-Ну и что? 

-Не понимаешь, о чем я говорю? 

-Хоть убейте, не понимаю! 

-Ну что ж В таком случае давай отправимся с тобой прямехонько в этот роман. Ты хотел бы встретиться с Печориным? 

-Еще бы! Уж я бы тогда высказал этому типу все, что о нем думаю! Но как это мы можем с ним встретиться? 

-Да очень просто. Немного воображения. Ну и, конечно, некоторое знание романа. Ты ведь хорошо его помнишь? 

-Вообще-то неплохо, - замялся Тугодум. 

-Вот и отлично! Итак, мы отправляемся в роман Михаила Юрьевича Лермонтова "Герой нашего времени". В ту его часть, которая называется "Княжна Мери". 

Чтобы Тугодум как можно лучше и по возможности быстрее освежил в памяти свои воспоминания о лермонтовском романе и его главном герое, я нарочно выбрал для нашего сним эксперимента самый драматический эпизод: дуэль Печорина с Грушницким. 

Близ площадки, выбранной участниками поединка для места дуэли, мы очутились в тот момент, когда Грушницкий уже сделал свой неудачный выстрел. Противники поменялись местами: теперь уже Грушницкий стоял на самом углу этой треугольной площадки, спиною к пропасти. 

Печорин пристально смотрел в лицо своего врага, стараясь разглядеть на нем хоть легкий след раскаяния. Грушницкий едва удерживал улыбку. 

-Я вам советую перед смертью помолиться Богу, - сказал Печорин. 

-Не заботьтесь о моей душе больше, чем о своей собственной, - ответил ему Грушницкий. - Об одном вас прошу: стреляйте скорее. 

-И вы не отказываетесь от своей клеветы? Не просите у меня прощения?.. Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть? - сделал еще одну попытку Печорин. 

-Господин Печорин! - закричал драгунский капитан. - Вы здесь не для того, чтобы исповедовать, позвольте вам заметить... Кончайте скорее; неравно кто-нибудь проедет по ущелью - и нас увидят. 

-Хорошо, - сказал Печорин. - Доктор, - обратился он к своему секунданту. - Подойдите ко мне. 

Доктор подошел. Он был бледен. 

Громко и внятно, с расстановкой, как если бы он произносил смертный приговор, Печорин сказал: 

-Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю в мой пистолет: прошу вас зарядить его снова. И хорошенько. 

-Не может быть! - закричал капитан, секундант Грушницкого. - Не может быть! Я зарядил оба пистолета... Разве что из вашего пуля выкатилась... Это не моя вина! А вы не имеете права перезаряжать... никакого права... это совершенно против правил, я не позволю... 

-Хорошо, - хладнокровно обернулся к нему Печорин. - Если так, то мы будем стреляться с вами. На тех же условиях. 

Грушницкий стоял, опустив голову, смущенный и мрачный. 

-Оставь их, - сказал он капитану, который пытался вырвать пистолет Печорина из рук доктора Вернера. - Ведь ты сам знаешь, что они правы. 

Капитан делал ему какие-то знаки, но Грушницкий даже не повернул голову в его сторону. Доктор заново зарядил пистолет и подал его Печорину. 

Капитан плюнул и топнул ногой. 

-Дурак же ты, братец, - сказал он Грушницкому. - Пошлый дурак!.. Уж положился на меня, так слушайся во всем... Поделом же тебе! Околевай себе, как муха... 

Он отвернулся и, отходя, пробормотал: 

-А все-таки это совершенно против правил. 

-Грушницкий, - сказал Печорин. - Еще есть время. Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все; тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено, вспомни, мы были когда-то друзьями. 

Лицо Грушницкого вспыхнуло, глаза его засверкали. 

-Стреляйте! - выкрикнул он. - Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места... 

Печорин выстрелил. 

Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было. Только прах легким столбом еще вился на краю обрыва. 

- Finita la comedia, -сказал Печорин, раскланялся с секундантами Грушницкого и стал спускаться по тропинке вниз. 

-Ну вот, - сказал я Тугодуму. - Теперь, когда Печорин остался один, ты можешь осуществить свое намерение. 

-Какое намерение - не понял тот. Он был под таким сильным впечатлением от разыгравшейся на его глазах драмы, что никак не мог вспомнить, о чем мы с ним говорили накануне. 

-Ну как же! - напомнил ему я. - Ведь ты хотел вы сказать Печорину все, что ты о нем думаешь... 

-А-а... Да, хотел! И выскажу!.. Эй, вы! - окликнул он удаляющегося Печорина. - Господин Печорин! 

-Чем могу служить? - обернувшись, холодно осведомился тот. 

-Я хочу вам сказать, - выпалил Тугодум, - что вы убийца! 

-А-а... - Печорин был невозмутим - Вы, стало быть, видели... Ну что ж. В известном смысле вы правы. Не смею спорить. Однако, ежели бы вы знали все обстоятельства дела... 

-Я знаю все обстоятельства, - сказал Тугодум. - Да, Грушницкий подлец! И если бы он случайно не промахнулся, он пристрелил бы вас как собаку. 

-Стало быть, вам известно, что они все были в заговоре против меня? сказал Печорин. - В самом подлом заговоре? 

-Известно, - подтвердил Тугодум. 

-Зная об этом заговоре, я подставил свою грудь под пулю, - сдержанно напомнил Печорин. 

-Вы человек смелый, этого у вас не отнимешь, - признал Тугодум. - А Грушницкий и вся его компания... Да что о них говорить... Подлецы и трусы... 

-И, несмотря на это, вы все же считаете меня убийцей? 

-Да, считаю, - сказал Тугодум. - Но вовсе не из-за Грушницкого. 

-А из-за кого же? 

Тугодум пожал плечами: 

-Сами не знаете, что ли? Из-за Бэлы. 

Печорин был изумлен. 

-Бэлы? - переспросил он. - Какой Бэлы? 

-А то вы не знаете!.. Из-за той несчастной девушки, черкешенки, в которую вы влюбились. Азамат увез ее для вас. За коня, которого вы обещали для него украсть. И украли. 

-Я украл коня? - все более изумляясь, спросил Печорин. 

-Ну да. У Казбича... Если бы вы не украли у него коня, Казбич не похитил бы Бэлу и не заколол ее. И она не умерла бы в страшных мучениях... Это вы, вы во всем виноваты! 

Печорин был в полной растерянности от всех этих обвинений. 

-Азамат... Какой-то Казбич... Бэла... Конь... Ничего не понимаю!.. Вы бредите? 

-Хотите сделать вид, что ничего не помните? - ехидно сказал Тугодум. Не выйдет! Все равно не поверю. Такое разве можно забыть! 

Печорин пожал плечами и, как видно, уже совсем было собрался прервать этот нелепый поток обвинений какой-то резкой фразой. Но в последний момент удержался. 

-Клянусь вам, - с неожиданной мягкостью сказал он, - что я действительно не знаю всех тех людей, о которых вы сейчас упомянули. И не имею ни малейшего понятия обо всех этих событиях, участником коих вы пытаетесь меня представить. Где все это происходило, позвольте спросить? 

-В крепости за Тереком, где вы служили, - сказал Тугодум. 

-Ни в какой крепости я отродясь не служил, - возразил Печорин. - С тех самых пор, как меня выслали из Петербурга на Кавказ, я не покидал Пятигорска... 

-Что ж, по-вашему, Максим Максимыч все это вы думал? 

-Максим Максимыч? - переспросил Печорин - А кто это - Максим Максимыч? 

-Штабс-капитан, под началом у которого вы служили в крепости. 

-Клянусь вам, - растерянно повторил Печорин, - что я знать не знаю и ведать не ведаю никакого Максима Максимыча! 

Чувствуя, что Тугодум готов взорваться и вот-вот нанесет Печорину какое-нибудь смертельное оскорбление, я решил прервать этот бессмысленный диалог. 

-Григорий Александрович, - сказал я, - извините, пожалуйста, моему юному другу его ошибку. Дело в том... 

-Дело, вероятно, в том, что этот молодой человек принял меня за кого-то другого? - облегченно вздохнул Печорин. 

-Это не совсем верно. Хотя можно выразиться и так тоже. Но, как бы то ни было, все, что он вам тут сейчас наговорил, - это плод некоторого недоразумения... Простите нас, пожалуйста... 

-С какой это стати вы перед ним извинялись? - сказал Тугодум, когда мы остались одни. - И почему вы сказали ему про какую-то мою ошибку? В чем это, интересно знать, я ошибся? 

-Это, я надеюсь, ты скоро и сам поймешь, - ответил я. - А прервал я ваш разговор, потому что боялся, что ты еще больше нагрубишь ему. 

-Да не собирался я вовсе ему грубить, - сказал Тугодум. - Я только хотел сказать, что он ко всему прочему еще и лгун! 

-Ну вот, - улыбнулся я. - Час от часу не легче. 

-И трус! 

-Трус?.. Но ведь ты сам только что сказал, что в чем другом, а в смелости ему не откажешь. 

-Сделал гадость, так хоть имей мужество признаться. А он даже на это не способен... Нет, зря вы не дали мне высказаться до конца. 

-Я сделал это, - объяснил я, - чтобы уберечь тебя от еще одной, еще более грубой ошибки. У Печорина на совести и без того довольно грехов. Не надо взваливать на него лишних. Неужели ты сам не почувствовал, что он сейчас не лгал тебе? Не притворялся? 

-Что же мне, по-вашему, все это приснилось, что ли? Да вы сами разве не помните, как Печорин украл у Казбича его любимого коня, а Азамат в обмен на коня привез ему Бэлу? 

-Помню, конечно, - улыбнулся я. - Все помню. И как несчастная девушка полюбила Печорина. И как трагически погибла от кинжала жаждущего отмщения Казбича. 

-Так почему же тогда вы говорите, что Печорин не лгал мне, отрицая все это? 

-Потому что он действительно не лгал. 

-Да вы что, издеваетесь надо мной, что ли? - не выдержал Тугодум. 

-И не думаю, - сказал я. - Пойми, все, в чем ты обвинял Печорина, чистая правда. Но в тот момент, когда ты с Печориным об этом говорил, он про это еще не знал. 

-То есть как это не знал? Почему? 

-Потому что человеку не дано знать своего будущего. 

-Вы прямо загадками стали говорить! - возмутился Тугодум. 

-Ну какие же тут загадки! Все объясняется очень просто, - сказал я. История с Бэлой произошла после тех событий, о которых рассказывается в повести "Княжна Мери". После дуэли Печорина с Грушницким. 

-То есть как? - не понял Тугодум. 

-Скорее всего, - предположил я, - именно за дуэль с Грушницким Печорина и сослали в ту дальнюю крепость за Тереком, где он познакомился с Максимом Максимычем и где с ним произошли все те события, о которых рассказывается в повести "Бэла". 

-Неужели я мог так ошибиться? - смутился Тугодум. - Не может быть!.. У вас есть "Герой нашего времени"? 

-Конечно! - Я снял с полки и подал ему книгу. - Вот, взгляни сам, убедись... 

Полистав ее, Тугодум торжествующе воскликнул: 

-Ага! И вовсе я не ошибся! Смотрите сами: сперва идет "Бэла", потом "Максим Максимыч", потом "Тамань" и только потом "Княжна Мери". 

-Ну да, - подтвердил я. - Именно таково сюжетное построение лермонтовского романа. Вот тут-то как раз и проявилась разница между сюжетом и фабулой. 

-Совсем вы меня запутали! - сокрушенно воскликнул Тугодум. 

-Да не я, а ты сам себя запутал, - возразил я. - Если выстроить события "Героя нашего времени" в той последовательности, в какой они происходили, иными словами, если изложить фабулу этого лермонтовского романа, она вы глядела бы примерно так: человек, уже высланный из Петербурга за какую-то вину, едет на Кавказ, попадает в Пятигорск,убивает на дуэли Грушницкого, высылается за это на передовую, в крепость, знакомится там с Максимом Максимычем, рискует своей жизнью в истории с казаком, убившим другого офицера... 

-Это вы про историю, описанную в рассказе "Фаталист"? - вспомнил Тугодум. 

-Совершенно верно, - подтвердил я. 

-Значит, если все рассказы и повести, из которых состоит роман, расположить правильно... 

-Ты хочешь сказать, если расположить их в хронологической последовательности? 

-Ну, да. Так, как они происходили... 

-Тогда начать роман следовало с рассказа "Тамань". 

-Почему? - опять не понял Тугодум. 

-Да потому, что события, описанные в этом рассказе, произошли с Печориным, когда он еще только ехал из Петербурга на Кавказ. Затем, если придерживаться хронологии, должна идти повесть "Княжна Мери", и только потом "Бэла"... 

-Зачем же Лермонтов так все запутал? Нарочно, что ли? 

-Разумеется, нарочно, - ответил я Тугодуму. - С какой целью он это сделал - это уже другой вопрос. Пока же мы с тобой давай все-таки отметим, что фабула романа, то есть его события, изложенные в той последовательности, в какой они происходили, отнюдь не совпадает с тем, как разворачивается перед нами сюжет произведения. Теперь, я надеюсь, ты наконец усвоил разницу между фабулой и сюжетом? Понял, что это - далеко не одно и то же? 

-Да, - сказал Тугодум. - Теперь понял. Я только не понимаю, зачем Лермонтову понадобился весь этот ералаш? 

-Ну, это как раз понятно, - ответил я. - Лермонтов ведь не зря назвал свой роман "Герой нашего времени". Его главная цель состояла в том, чтобы исследовать определенный характер, определенный человеческий тип. Характер непростой, причудливый, противоречивый, вызывающий то недоумение, то раздражение, то симпатию и, наконец, понимание читателя... 

-Ну и что? 

-Вот он и избрал такой, как бы это сказать... ну, многоплановый, что ли, способ изображения героя. Сперва он показывает его нам как бы издали, со стороны, глазами Максима Максимыча. Так? 

-Так, - подтвердил Тугодум. 

-Потом - случайная встреча автора с будущим своим героем. Печорин уже не в рассказе стороннего человека, а словно бы сам, собственной персоной, является перед взоромчитателя. Это дает нам возможность разглядеть его как бы с более близкого расстояния. Тут, кстати, автор впервые набрасывает его портрет. Помнишь? 

Я раскрыл книгу и процитировал: 

- "Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение... Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивалруками, - верный признак некоторой скрытности характера... Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные, признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади... У него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; об глазах его я должен сказать еще несколько слов...Они не смеялись, когда он смеялся... Это признак или злого нрава, или глубокой постоянной грусти..." 

-Это я хорошо помню, - подтвердил Тугодум. 

-Ну, а потом, - продолжал я, - уже после этого внешнего знакомства, автор показывает нам своего героя, так сказать, изнутри. 

-Что значит изнутри? - не понял Тугодум. 

-Ну как же! Ты разве забыл? Максим Максимыч отдает автору "журнал" Печорина, то есть его дневник. И дальнейшее повествование представляет собой уже не взгляд со стороны, а лирическую исповедь героя, его собственный рассказ о себе, насквозь пронизанный самоанализом. Причем рассказ очень искренний, предельно откровенный: ведь дневник этот Печорин отнюдь не предназначал для посторонних глаз, он писал его исключительно для себя... 

-Ну да, - вспомнил Тугодум. - Автор еще спросил у Максима Максимыча: "И я могу делать с этими записками все, что хочу?" А тот ответил: "Хоть в газетах печатайте". 

-Однако печатать в газетах и даже в журналах интимные дневники живого человека все-таки не принято. По этому дневнику Печорина Лермонтов предпослал такое предисловие. 

Я снова раскрыл книгу и прочел: 

- "Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя под чужим произведением..." 

-А вот про это я, честно говоря, даже и не вспомнил бы, если бы вы мне сейчас не напомнили, - признался Тугодум. 

-Естественно, - сказал я. - Ведь если следовать нормальной логике развития событий, известие о смерти Печорина должно было стать эпилогом романа... 

-Ну да, конечно! - обрадовался Тугодум. 

-Однако Лермонтов, - продолжал я, - поставил это известие не в конец романа, а сообщил о смерти героя в самой его середине. Да и сообщил как-то небрежно, вскользь. А истинным, то есть сюжетным, эпилогом своего романа он сделал рассказ "Фаталист", в котором рассказывается о событиях, относящихся ко времени, когда Печорин жил в той крепости, где судьба свела его с Максимом Максимычем. 

-Вот это уж совсем непонятно! - возмутился Тугодум. - Ну, я еще понимаю, что он хотел, как вы говорите, показать нам Печорина сперва издали, потом вблизи, сперва со стороны, а потом - изнутри. Но зачем надо было конец романа поместить в середину, а начало в конец? Чтобы совсем запутать читателя, что ли? 

-Нет, - улыбнулся я. - Совсем не для этого. Лермонтов начинает свой роман, что называется, с конца, а завершает его более ранним периодом в жизни героя, чтобы судьба Печорина не выглядела уж совсем беспросветной. Именно поэтому, кстати, и о смерти своего героя он сообщает как бы вскользь, не считает нужным подробно останавливаться на этом событии. 

-Если это так, как вы говорите, - спросил Тугодум, - почему он решил кончить роман "Фаталистом", а не, скажем, "Таманью"? 

Этот вопрос, признаюсь, сперва поставил меня в тупик. Но, поразмыслив, я еще раз похвалил себя за удачную мысль взять себе в помощники именно Тугодума: его вопросы невольно наталкивали меня на объяснения, которые сами собой, без его помощи, мне бы в голову не пришли. 

-Я думаю, потому, - нашел я, как мне казалось, правильный ответ, - что в рассказе "Фаталист" подводится итог тем поискам смысла жизни, которыми Печорин занят на протяжении всего романа. Это как бы идейный, философский итог романа. Последняя точка, завершающая анализ этого причудливого и сложного характера. 

-Чем больше мы с вами говорим, тем яснее для меня становится, - сказал Тугодум, - что такое необычное построение романа - это все-таки не правило, а исключение. Печорин - человек странный. У него и в характере, и в жизни все спуталось, смешалось. В этом все дело. Но ведь писатели очень часто пишут и не о таких странных людях... 

-Конечно. 

-А тогда уж нет никакой нужды начало ставить в конец, а конец в середину. 

-И тем не менее, - возразил я, - писатели поступают так довольно часто. 

Тугодум не был бы Тугодумом, если бы принял это мое утверждение на веру. 

-Что-то я больше ни помню ни одного такого случая, - сказал он. 

-Ну что ты! - сказал я. - Таких случаев сколько угодно! Возьми... ну, возьми хоть "Мертвые души"... 

-А что - "Мертвые души"? 

-Начинается там повествование - ты ведь по мнишь? - приездом Чичикова в уездный город N. Затем Чичиков посещает окрестных помещиков и заключает с ними свои странные сделки. Причем смысл этой его загадочной деятельности далеко не сразу становится понятен читателю... 

-Ну и что? - сказал Тугодум, упорно не желая понять, куда я клоню. 

-Затем, - терпеливо продолжил я свое объяснение, описывается разоблачение Чичикова, его конфуз. И только в конце первого тома автор, наконец, сообщает нам о происхождении своего героя, о его детстве, юности, а также о том, как впервые осенила его идея приобретения мертвых душ, не внесенных в ревизские сказки. 

-Да, - вынужден был согласиться со мной Тугодум. - В "Мертвых душах" все именно так, как вы говорите. Но "Мертвые души" тоже не совсем обычное произведение. Гоголь даже назвал эту свою книгу не романом, не повестью, а поэмой... Приведите еще какой-нибудь пример. 

-О, сколько угодно! - сказал я. - Но это уж как-нибудь в другой раз. 

СЮЖЕТ - ВЫРАЖЕНИЕ АВТОРСКОЙ МЫСЛИ 

Как вы понимаете, я так резко оборвал свои разговор с Тугодумом совсем не потому что не смог припомнить других литературных произведений, в которых начало и конец так же поменялись бы местами, как в "Герое нашего времени" Лермонтова и "Мертвых душах" Гоголя. 

Просто уже пора подвести некоторые итоги. 

Итак, предположив, что в основу рассказа Конана Дойла "Шесть Наполеонов" и романа Ильфа и Петрова "Двенадцать стульев" (так же, как в основу повести Вельтмана "Провинциальные актеры" и комедии Гоголя "Ревизор") положен один и тот же сюжет, мы ошиблись. Гораздо ближе к истине было бы утверждение, что в основе этих произведений лежитодна и та же фабула. Сюжеты же у них - разные. И дело тут не только в том, что одна и та же (или похожая) фабула разворачивается в каждом из этих произведений в другой последовательности, резко отличающейся от той, в которой события происходили, как говорит Б. В. Томашевский, "на самом деле". (Комедия Гоголя, например, как вы, конечно, помните, начинается не с появления Хлестакова, которого по ошибке принимают за ревизора, а с со общения городничего о письме, в котором его предупреждают о скором прибытии важного чиновника из столицы с секретным предписанием.) 

Бывает, что автор излагает свою историю без всяких временных перестановок. Иначе говоря, последовательность изложения событий в произведении совершенно такая же,как если бы события эти происходили на самом деле. А сюжет такого произведения тем не менее все-таки разительно отличается от его фабулы. 

Для наглядности возьму самый простой случай. 

Жена писателя Всеволода Иванова - Тамара Владимировна, вспоминая о своем знакомстве с М. М. Зощенко, рассказывает такую историю. 

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Т. В. ИВАНОВОЙ 

О МИХАИЛЕ ЗОЩЕНКО 

Всеволод часто вспоминал какие-то заветные "лакомства" своего детства... 

Иногда то были сосульки из замороженного молока, а то так самодельная "жвачка", которую Всеволод изготовил, когда мы жили на даче... При этом изготовлении присутствовали дети и соседская девочка Варя. Свои дети, из уважения и польщенные доверием, покорно жевали прилипавшую к зубам жвачку из смолы вишневого дерева, сваренную с примесью небольшого количества глины. Соседская девочка Варя, сказав: "Подумаешь, я и просто землю могу есть, только противно", - выплюнула жвачку, не стесняясь. 

Всеволод сам не употреблял своего изделия, но хранил его в специальном горшочке. 

Когда в очередной раз пришли к нам в гости приехавшие на какой-то пленум "серапионы"-ленинградцы, Всеволоду взбрело на ум угостить своей жвачкой друзей. Все "серапионы" (сколько помнится, это были: Федин, Груздев, Никитин, Слонимский) поступили точно так же, как девочка Варя: попросту выплюнули в топившийся камин предложенную им жвачку и весело принялись трунить над Всеволодом. 

Но не Михал Михалыч. 

Зощенко старательно пытался жевать эту жвачку-смолку. Потом побледнел и, едва выговорив (жвачка ведь склеивала зубы): "Прошу простить. Приходится внезапно вас покинуть. Вспомнил о неотложном деле", - стал прощаться. 

И как его ни уговаривали, Михал Михалыч ушел. 

Его деликатность не позволила ему выплюнуть Всеволодову жвачку-смолку в камин, как это спокойно и весело сделали все остальные. 

В 1928 году М. Зощенко написал и опубликовал (в сатирическом журнале "Бегемот", No 21) маленький рассказ - "Все в порядке". Позже он неоднократно перепечатывался и входил чуть ли не во все сборники писателя, правда, уже под другим названием - "Иностранцы". 

Прочитав этот рассказ, вы сразу увидите, что в основу его лег вот этот самый случай, рассказанный Т. В. Ивановой. 

МИХ. ЗОЩЕНКО "ИНОСТРАНЦЫ" 

Иностранца я всегда сумею отличить от наших советских граждан. У них, у буржуазных иностранцев, в морде что-то заложено другое. У них морда, как бы сказать, более неподвижно и презрительно держится, чем у нас. Как, скажем, взято у них одно выражение лица, так и смотрится этим выражением лица на все остальные предметы. 

Некоторые иностранцы для полной выдержки монокль в глазах носят. Дескать, это стеклышко не уроним и не сморгнем, чего бы ни случилось. 

Это, надо отдать справедливость, здорово. 

А только иностранцам иначе и нельзя. У них там буржуазная жизнь довольно беспокойная. Им там буржуазная мораль не дозволяет проживать естественным образом. Без такой выдержки они могут ужасно осрамиться. 

Как, например, один иностранец костью подавился. Курятину, знаете, кушал и заглотал лишнее. А дело происходило на званом обеде. Мне про этот случай один знакомый человек из торгпредства рассказывал. 

Так дело, я говорю, происходило на званом банкете. Кругом, может, миллионеры пришли. Форд сидит на стуле. И еще разные другие. 

А тут, знаете, наряду с этим человек кость заглотал. 

Конечно, с нашей свободной точки зрения в этом факте ничего такого оскорбительного нету. Ну проглотил и проглотил. У нас на этот счет довольно быстро. Скорая помощь. Мариинская больница. Смоленское кладбище. 

А там этого нельзя. Там уж очень исключительно избранное общество. Кругом миллионеры расположились. Форд на стуле сидит. Опять же фраки. Дамы. Одного электричества горит, может, больше как на двести свечей. 

А тут человек кость проглотил. Сейчас сморкаться начнет. Харкать. За горло хвататься. Ах, боже мой! Моветон и черт его знает что. 


Страница 14 из 30:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13  [14]  15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   Вперед 

Авторам Читателям Контакты