Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

как будто Посейдон, пока мы там 

теряли время, растянул пространство. 

Мне неизвестно, где я нахожусь, 

что предо мной. Какой-то грязный остров, 

кусты, постройки, хрюканье свиней, 

заросший сад, какая-то царица, 

трава да камни... Милый Телемак, 

все острова похожи друг на друга, 

когда так долго странствуешь, и мозг 

уже сбивается,считая волны, 

глаз, засоренный горизонтом, плачет... 

 

3.2. Хотя некоторые "послания" "Урании" продолжают 

намеченную линию (ср. в особенности "Литовский ноктюрн: 

Томасу Венцлова"), более для нее характерен тип, кото- 

рый может быть условно обозначен как "ниоткуда никуда". 

"Развивая Платона" имеет ряд перекличек, касающихся как 

тематики, так и коммуникативной организации текста, с 

"Письмами римскому другу" (сборник "Часть речи"). Одна- 

ко, в отличие от Постума, о котором мы знаем, что он - 

римский друг, о Фортунатусе неизвестно вообще ничего. 

4. Поскольку основное в вещи - это ее границы, то и 

значение вещи определяется в первую очередь отчетли- 

востью ее контура, той "дырой в пейзаже", которую она 

после себя оставляет. Мир "Урании" - арена непрерывного 

опустошения. Это пространство, сплошь составленное из 

дыр, оставленных исчезнувшими вещами. Остановимся крат- 

ко на этом процессе опустошения. 

4.1. Вещь может поглощаться пространством, раство- 

ряться в нем. Цикл "Новый Жюль Берн" начинается экспо- 

зицией свойств пространства: "Безупречная линия гори- 

зонта, без какого-либо изъяна", которое сначала нивели- 

рует индивидуальные особенности попавшей в него вещи: 

 

И только корабль не отличается от корабля. 

Переваливаясь на волнах, корабль 

выглядит одновременно как дерево и журавль, 

из-под ног у которых ушла земля - 

 

и наконец разрушает и полностью поглощает ее. Примеча- 

тельно при этом, что само пространство продолжает 

"улучшаться" за счет поглощаемых им вещей: 

 

Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод. 

Вдалеке на волне покачивается какой-то 

безымянный предмет. 

 

Аналогичным образом поглощаемый пространством неба 

ястреб своей коричневой окраской не только не "портит" 

синеву неба, но и "улучшает" ее: 

 

Сердце, обросшее плотью, пухом, пером, крылом, 

бьющееся с частотою дрожи, 

точно ножницами сечет, 

собственным движимое теплом, 

осеннюю синеву, ее же 

увеличивая за счет 

еле видного глазу коричневого пятна... 

 

("Осенний крик ястреба", 1975) 

 

4.2. На уровне поэтической тематики значительная 

часть стихотворений сборника посвящена "вычитанию" из 

мира того или иного вещественного его элемента. Стихот- 

ворения строятся как фотографии, из которых какая-либо 

деталь изображения вырезана ножницами и на ее месте об- 

наруживается фигурная дыра. Рассмотрим стихотворение 

"Посвящается стулу". Все стихотворение посвящено одному 

предмету - стулу. Слово "предмет" многозначно. С одной 

стороны, в сочетании "предмет дискуссии" оно обозначает 

тему, выраженную словами, а с другой - вещь, "конкрет- 

ное материальное явление", как определяет Толковый сло- 

варь Д. Н. Ушакова. В стихотворении актуализируются оба 

значения, но к ним добавляется еще третье - идея абс- 

трактной формы. Прежде всего мы сталкиваемся с тем, что 

текст как бы скользит между этими значениями. Строка 

"возьмем... некоторый стул" - типичное логическое рас- 

суждение о свойствах "стула вообще". "Некоторый" - 

здесь неопределенный артикль и должно переводиться как 

"любой", "всякий". Но строка полностью читается: "Возь- 

мем за спинку некоторый стул". "Некоторый стул" за 

спинку взять нельзя. Так можно поступить только с этим 

или тем стулом, конкретным стулом-вещью. "Спинка", за 

которую берут, и "некоторый" - совмещение несовместимо- 

го. Строка неизбежно задает двойственность темы и слу- 

жит ключом к тому, чтобы понять смысл не только этого 

стихотворения, но и предшествующего, знаменательно, хо- 

тя и не без доли иронии, названного "Развивая Платона". 

Стул не просто "этот", стул с определенным артиклем, но 

он "мой", то есть единственный, собственный, лично зна- 

комый (словно "Стул" превращается в имя собственное), 

на нем лежал ваш пиджак, а дно его украшает "товар из 

вашей собственной ноздри". Но он же и конструкция в 

чертежных проекциях: 

 

На мягкий в профиль смахивая знак 

и "восемь", но квадратное, в анфас... 

 

В дальнейшем и эта "чертежная" форма вытесняется из 

пространства, оставляя после себя лишь дыру в форме 

стула. Но это не простое исчезновение - это борьба, и в 

такой же мере, в какой пространство вытесняет стул, 

стул вытесняет пространство ("Стул напрягает весь свой 

силуэт" - все три принципиально различных уровня реаль- 

ности: стул-вещь, стул - контур, силуэт и пространство, 

вытесненное стулом, - чистая форма - равнозначные 

участники борьбы). Предельно абстрактная операция - вы- 

теснение вещью пространства - видится Бродскому нас- 

только реально, что его удивляет, что 

 

глаз на полу не замечает брызг 

пространства... 

 

Тема превращения вещи в абстрактную структуру, чис- 

тую форму проходит через весь сборник: 

 

Ах, чем меньше поверхность, 

Тем надежда скромней 

на безупречную верность 

по отношенью к ней. 

Может, вообще пропажа 

тела из виду есть 

со стороны пейзажа 

дальнозоркости месть. 

("Строфы", V) 

 

Праздный, никем не вдыхаемый больше воздух. 

Ввезенная, сваленная как попало 

тишина. Растущая, как опара, 

пустота. 

 

("Стихи о зимней кампании 1980-го года", V, 1980) 

 

Вечер. Развалины геометрии. 

Точка, оставшаяся от угла. 

Вообще: чем дальше, тем беспредметнее. 

Так раздеваются догола. 

 

("Вечер. Развалины геометрии...") 

 

При этом движение начинается, как правило, от че- 

го-то настолько вещно-интимного, реального толь- 

ко-для-меня-реальностью, что понимание его читателю не 

дано (не передается словом!), а подразумевает сопри- 

сутствие. Так, в стихотворении "На виа Джулиа" строки: 

 

и возникаешь в сумерках, как свет в конце коридора, 

двигаясь в сторону площади с мраморной пиш. машинкой - 

 

читателю непонятны, если он не знает, что виа Джулиа 

- одна из старинных улиц в Риме, названная в честь папы 

Юлия II, что пиш[ущей] машинкой римляне называют неле- 

пый мраморный дворец, модернистски-античную помпезную 

стилизацию, воздвигнутую на площади Венеции в XX в. Но 

этого мало: надо увидеть вечернее освещение арки в кон- 

це этой узкой и почти всегда темной, как коридор, ули- 

цы. Итак, исходную вещь мало назвать - ее надо ощутить. 

Она не идея и не слово. Словом она не передается, а ос- 

тается за ним, данная лишь в личном и неповторяемом 

контакте. Но эта предельная конкретность - лишь начало 

бытия, которое заключается в ее уходе, после которого 

остается издырявленное пространство. И именно дыра - 

надежнейшее свидетельство, что вещь существовала. Вновь 

повторим: 

 

Чем незримей вещь, тем оно верней, 

что она когда-то существовала... 

 

("Римские элегии", XII) 

 

Силуэт Ленинграда присутствует во многих вещах 

Бродского как огромная дыра. Это сродни фантомным болям 

- реальной мучительной боли, которую ощущает солдат в 

ампутированной ноге или руке. 

4.3. Таким образом, вещь обретает "реальность от- 

сутствия" (снова вспомним: "Материя конечна, / Но не 

вещь"), а пространство - реальность наполненности по- 

тенциальными структурами. Платоновское восхождение от 

вещи к форме есть усиление реальности. Уровни принципи- 

ально совмещены, и ощущаемая вещь столько же реальна, 

как и математическая ее формула. Поэтому в математичес- 

ком мире Бродского нет табуированных вещей и табуиро- 

ванных слов. Слова, "не прорвавшиеся в прозу. / Ни тем 

более в стих" соседствуют с абстрактными логическими 

формулами. 

5. Уходу вещи из текста параллелен уход автора из 

создаваемого им поэтического мира. Этот уход опять на- 

поминает контур вырезанной из фотографии фигуры, так 

как на месте автора остается его двойник - дырка с его 

очертаниями. Поэтому такое место в стихотворениях цикла 

занимают образы профиля и отпечатка. Это - 

 

тело, забытое теми, кто 

раньше его любил. 

 

("Полдень в комнате", XI) 

 

Город, в чьей телефонной книге 

ты уже не числишься. 

 

("К Урании") 

 

Тронь меня - и ты тронешь сухой репей, 

сырость, присущую вечеру или полдню, 

каменоломню города, ширь степей, 

тех, кого нет в живых, но кого я помню. 

 

("Послесловие", IV) 

 

Теперь меня там нет. Означенной пропаже 

дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже. 

Отсутствие мое большой дыры в пейзаже 

не сделало; пустяк; дыра, но небольшая... 

 

("Пятая годовщина") 

 

...Плещет лагуна, сотней 

мелких бликов тусклый зрачок казня 

за стремленье запомнить пейзаж, способный 

обойтись без меня. 

 

("Венецианские строфы" (2), VIII, 1982) 

 

Из забывших меня можно составить город... 

 

("Я входил вместо дикого зверя в клетку...") 

 

И если на одном конце образной лестницы "я" отож- 

дествляется с постоянным в поэзии Бродского лицом ро- 

мантического изгнанника, изгоя, "не нашего" ("Развивая 

Платона", IV), который - "отщепенец, стервец, вне зако- 

на" ("Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве..."), 

то на другом появляется: 

 

Нарисуй на бумаге пустой кружок, 

Это буду я: ничего внутри. 

Посмотри на него и потом сотри. 

 

("То не Муза воды набирает в рот...") 

 

5.1. В стихотворении "На выставке Карла Вейлинка" 

воссоздается картина, в которой степень абстрактности 

изображенного позволяет воспринимать его как предельную 

обобщенность самых различных жизненных реалий, одновре- 

менно устанавливая структурное тождество разнообразных 

эмпирических объектов. Каждая строфа начинается новой, 

но одинаково возможной интерпретацией "реального содер- 

жания" картины: 

 

Почти пейзаж... 

 

Возможно, это - будущее... 

 

Возможно также - прошлое... 

 

Бесспорно - перспектива. Календарь. 

 

Возможно - натюрморт. Издалека 

все, в рамку заключенное, частично 

мертво и неподвижно. Облака. 

Река. Над ней кружащаяся птичка. 

 

Возможно - зебра моря или тигр. 

 

Возможно - декорация. Дают 

"Причины Нечувствительность к Разлуке 

со Следствием"... 

 

Бесспорно, что - портрет, но без прикрас... 

 

И вот весь этот набор возможностей, сконцентрирован- 

ных в одном тексте, одновременно и предельно абстракт- 

ном до полной удаленности из него всех реалий и пара- 

доксально предельно сконцентрированном до вместимости в 

него всех деталей, и есть "я" поэта: 

 

Что, в сущности, и есть автопортрет. 

Шаг в сторону от собственного тела, 

повернутый к вам в профиль табурет, 

вид издали на жизнь, что пролетела. 

Вот это и зовется "мастерство"... 

 

Итак, автопортрет: 

 

способность - не страшиться процедуры 

небытия - как формы своего 

отсутствия, списав его с натуры. 

 

("На выставке Карла Вейлинка", 1984) 

 

Отождествив себя с вытесняемой вещью, Бродский наде- 

ляет "дыру в пустоте" конкретностью живой личности и - 

более того - объявляет ее своим автопортретом: 

 

Теперь представим себе абсолютную пустоту. 

Место без времени. Собственно воздух. В ту, 

и в другую, и в третью сторону. Просто Мекка 

воздуха. Кислород, водород. И в нем 

мелко подергивается день за днем 

одинокое веко. 

 

("Квинтет", V) 

 

5.2. Было бы упрощением связывать постоянную для 

Бродского тему ухода, исчезновения автора из "пейзажа", 

вытеснение его окружающим пространством только с биог- 

рафическими обстоятельствами: преследованиями на роди- 

не, ссылкой, изгнанием, эмиграцией. Поэтическое изгой- 

ни-чество предшествовало биографическому, и биография 

как бы заняла место, уже приготовленное для нее поэзи- 

ей. Но то, что без биографии было бы литературным общим 

местом, то есть и начиналось бы, и кончалось в рамках 

текста, "благодаря" реальности переживаний "вырвалось" 

за пределы страницы стихов, заполнив пространство "ав- 

тор - текст - читатель". Только в этих условиях автор 

трагических стихов превращается в трагическую личность. 

Вытесняющее поэта пространство может конкретизироваться 

в виде улюлюкающей толпы: 

 

И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж, 

подрывную активность, бродяжничество, менаж-а-труа 

и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала, 

тыча в меня натруженными указательными: "Не наш!" - 

я бы втайне был счастлив... 

 

("Развивая Платона". IV) 

 

Эту функцию может принять на себя тираническая 

власть, "вытесняющая" поэта. Но, в конечном счете, речь 

идет о чем-то более общем - о вытеснении человека из 

мира, об их конечной несовместимости. Так, в "Осеннем 

крике ястреба" воздух вытесняет птицу в холод верхних 

пластов атмосферы, оставляя в пейзаже ее крик - крик 

без кричавшего (ср. "мелко подергивающееся веко" в аб- 

солютной пустоте): 

"Там, где ступила твоя нога, возникают белые пятна в 

картине мира" ("Квинтет"). 

Однако "вытесненность" поэта, его место "вне" - не 

только проклятие, но и источник силы - это позиция Бо- 

га: 

 

Мир создан был для мебели, дабы 

создатель мог, взглянув со стороны 

на что-нибудь, признать его чужим, 

оставить без внимания вопрос 

о подлинности... 

 

("Посвящается стулу") 

 

Тот, кто говорит о мире, должен быть вне его. Поэто- 

му вытесненность поэта столь же насильственна, сколь и 

добровольна. 

Пустое пространство потенциально содержит в себе 

структуры всех подлежащих созданию тел. В этом смысле 

оно подобно божественному творческому слову, уже вклю- 

чающему в себя все будущие творения и судьбы. Поэтому 

пустота богоподобна. Первое стихотворение сборника, 

представляющее как бы эпиграф всей книги, завершается 

словами: 

 

 

1 В свете сказанного уже не может быть неожидан- 

ностью то, что "ушедший из пейзажа" оказывается более 

реальным, чем вытеснившая его и продолжающая материаль- 

но существовать человеческая масса. Так, например, ге- 

рои поэмы "Холмы" убиты почти в самом ее начале, и мы 

так и не узнаем ничего ни о них, ни о причинах убийс- 

тва. Их функция в поэме - уход, после которого остается 

- в данном случае не метафорическая - дыра: их 

 

...бросили в пруд заросший... 

чернела в зеленой ряске, 

как дверь в темноту, дыра. 

Но парадоксально несу- 

ществующими оказываются именно те, чье существование 

продолжается: 

 

Мы больше на холмы не выйдем. 

В наших домах огни. 

Это не мы их не видим - 

нас не видят они. 

 

("Холмы") 

 

 

И по комнате точно шаман кружа, 

я наматываю как клубок 

на себя пустоту ее, чтоб душа 

знала что-то, что знает Бог. 

 

6. Вытеснение вещей (=реальности авторского лица), 

вызывающее образ стирания зеркального отражения лица - 

соскребывания с зеркала амальгамы, - есть Смерть: 

 

Мы не умрем, когда час придет! 

Но посредством ногтя 

с амальгамы нас соскребет 

какое-нибудь дитя! 

 

("Полдень в комнате") 

 

Образ этот будет возникать в стихотворениях цикла 

как лейтмотив: 

 

амальгама зеркала в ванной прячет... 

...совершенно секретную мысль о смерти. 

("Барбизон Террас") 

 

Смерть - это тоже эквивалент пустоты, пространства, 

из которого ушли, и именно она - смысловой центр всего 

цикла. Пожалуй, ни один из русских поэтов, кроме гени- 

ального, но полузабытого Семена Боброва, не был столь 

поглощен мыслями о небытии - Смерти. 

6.1. "Белое пятно" пустоты вызывает в поэтическом 

мире Бродского два противонаправленных образа: опусто- 

шаемого пространства и заполняемой страницы. Не слова, 

а именно текст, типографский или рукописный, образ за- 

полненной страницы, становится, с одной стороны, экви- 

валентом мира, а с другой - началом, противоположным 

смерти: 

 

Право, чем гуще россыпь 

черного на листе, 

тем безразличней особь 

к прошлому, к пустоте 

в будущем. Их соседство, 

мало проча добра, 

лишь ускоряет бегство 

по бумаге пера 

 

("Строфы", XII) 

 

...мы живы, покамест 

есть прощенье и шрифт 

 

("Стансы". XVIII) 

 

амальгама зеркала в ванной прячет 

сильно сдобренный милой кириллицей волапюк 

 

("Барбизон Террас") 

 

Если что-то чернеет, то только буквы. 

Как следы уцелевшего чудом зайца. 

 

("Стихи о зимней кампании 1980-го года", VII) 

 

Опустошение вселенной компенсируется заполнением бумаги: 

 

сорвись все звезды с небосвода, 

исчезни местность, 

все ж не оставлена свобода, 

чья дочь - словесность. 

Она, пока есть в горле влага, 

не без приюта. 

Скрипи, перо. 

Черней бумага. 

Лети минута. 

("Пьяцца Маттеи") 

 

Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага. 

 

("Венецианские строфы") 

 

Доверчивость Отелло, приводящая к смерти, компенси- 

руется чернотой "от слов" бумаги. Текст позволяет 

сконструировать взгляд со стороны - "шаг в сторону от 

собственного тела", "вид издали на жизнь". В мире 

Бродского, кроме вещи и пустоты, есть еще одна сущ- 

ность. Это буквы, и буквы не как абстрактные единицы 

графической структуры языка, а буквы-вещи, реальные ти- 

пографские литеры и шрифты, закорючки на бумаге. Реаль- 

ность буквы двояка: с одной стороны, она чувственно 

воспринимаемый объект. Для человека, находящегося вне 

данного языка, она лишена значения, но имеет очертания 

(а если думать о типографской литере, то и вес). С дру- 

гой - она лишь знак, медиатор мысли, но медиатор, ос- 

тавляющий на мысли свою печать. В этом смысле Бродский 

говорит о "клинописи мысли" ("Шорох акаций"). Поэтому 

графика создает мир, открытый в двух направлениях - в 

сторону предельного вещизма и предельной чистой струк- 

турности. Она стоит между: между вещью и значением, 

между языком и реальностью, между поэтом и читателем, 

между прошлым и будущим. Она в центре и в этом подобна 

поэту. С этим, видимо, связано часто возникающее у 

Бродского самоотождествление себя с графикой: 

 

Как тридцать третья буква 

я пячусь всю жизнь вперед. 

Знаешь, все, кто далече, 

по ком голосит тоска - 

жертвы законов речи, 

запятых, языка. 

 

Дорогая, несчастных 

нет, нет мертвых, живых. 

Всё - только пир согласных 

на их ножках кривых... 

 

("Строфы", Х-XI) 

 

Наша письменность, Томас! с моим, за поля 

выходящим сказуемым! с хмурым твоим домоседством 

подлежащего! Прочный чернильный союз, 

кружева, вензеля, 

помесь литеры римской с кириллицей: цели со средством 

 

чтоб вложить пальцы в рот - эту рану Фомы - 

и, нащупав язык, на манер серафима, 

переправить глагол. 

 

("Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова") 

 

Вся смысловая структура этой строфы построена на 

многозначности графики, ее способности быть то репре- 

зентацией языка, то оборачиваться вещественной предмет- 

ностью: поля в этом ностальгическом стихотворении - это 

и поля Литвы и России, и поля страницы, на которые за- 

лезает строка (ср. далее игру всей гаммой значений сло- 

ва "оттиск" - от типографского термина до "синяк на 

скуле мирозданья от взгляда подростка"). Это сразу же 

придает листу бумаги метафорический смысл родного 

пространства. Через двузначность слова "язык" соединя- 

ются реминисценции: апостол Фома (соименный адресату 

стихотворения), вкладывающий персты в рану Христа, что- 

бы установить истину, и шестикрылый серафим из пушкинс- 

кого "Пророка", вырывающий "грешный язык", для того 

чтобы пророк обрел глаголы истины. Венчающая строфу 

краткая строка "переправить глагол" замыкает оба смыс- 

ловых ряда. 

В свете сказанного ясно, что графика составляет в 

поэзии Бродского существенный элемент поэтики, который 

заслуживает вполне самостоятельного рассмотрения. 

Заполняемый лист - это тот мир, который творит поэт 

и в котором он свободен. Поэт - трагическая смесь мира, 

создаваемого на листе бумаги, и мира, вне этого листа 

лежащего: 

 

сильных чувств динозавра и кириллицы смесь. 

 

("Строфы", XXI) 

 

В мире по ту сторону поэзии смерть побеждает жизнь. 

Но поэт - создатель текста, демиург шрифтов - побеждает 

и ту, и другую. Поэтому образ его в поэзии Бродского не 

только трагичен, но и героичен. 

 

1990 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Заметки. Рецензии. Выступления 

 

 

С кем же полемизировал Пнин 

в оде "Человек"? 

 

Остро полемические стихи И. П. Пнина в его оде "Че- 

ловек" давно привлекали внимание исследователей своим 

боевым пафосом. Пнин писал: 

 

Какой ум слабый, униженный 

Тебе дать имя червя смел? 

То раб несчастный, заключенный, 

Который чувствий не имел: 

В оковах тяжких пресмыкаясь 

И с червем подлинно равняясь, 

Давимый сильною рукой, 

Сначала в горести признался, 


Страница 85 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84  [85]  86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты