Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

Нас пыл сердечный рано мучит 

И говорит Шатобриан 

Любви нас не природа учит 

А первый пакостный роман (VI, 226). 

 

В окончательном тексте стихи изменились: 

 

Но был ли счастлив мой Евгений, 

Свободный, в цвете лучших лет 

Среди блистательных побед, 

Среди вседневных наслаждении? (VI, 20) 

 

В беловой рукописи появилась измененная строфа 

(впоследствии вообще замененная пропуском): 

 

Нас пыл сердечный рано мучит. 

Очаровательный обман, 

Любви нас не природа учит 

А Сталь или Шатобриан (VI, 546). 

 

Замена "бесстыдных" на "вседневных" в пределах одно- 

го и того же контекста свидетельствует о существовании 

некоторой позиции, с которой они выглядят как эквива- 

лентные. Здесь основным признаком оказывается изорит- 

мизм ("И говорит Шатобриан" = "Очаровательный обман") 

или изометризм ("А первый пакостный роман" = "А Сталь 

или Шатобриан"). Очевидно, что заменяемости по изорит- 

мизму и изометризму будут располагаться на различных 

уровнях. Эквивалентность может быть установлена на 

уровне изометрии или же введены добавочные ограничения, 

требующие совпадения ритмических фигур. 

Для того, чтобы могла произойти замена одной части 

поэтического текста другой, необходимо, чтобы они в оп- 

ределенном отношении были эквивалентны. Однако, для то- 

го чтобы эта замена могла быть и художественно осмысле- 

на, необходима и определенная их неэквивалентность. Вы- 

яснив, что в данной поэтической структуре обеспечивает 

двум кускам текста равнозначность, позволяя выбрать лю- 

бой из них, и что их дифференцирует, заставляя из них 

предпочесть один, мы значительно продвинемся к понима- 

нию сущности движения поэтического текста. 

Текст-интенция построен иерархически: приближение к 

нему поэтического произведения осуществляется как пос- 

ледовательное введение ограничивающих правил, каждое из 

которых отменяет некоторый уровень равнозначности и 

требует выбора одного из двух (или нескольких), теперь 

уже не эквивалентных, элементов. Таким образом, прибли- 

жение поэтического текста к тексту-интенции можно опи- 

сать как процесс последовательного исчерпания неопреде- 

ленности на разных уровнях. 

Рассмотрим основные типы правил, последовательное 

включение которых образует "правильный", с точки зрения 

норм пушкинской поэзии, текст. Таких пластов правил, 

видимо, будет пять: 

I. Нормы, обеспечивающие правильность с точки зрения 

данного естественного языка; 

II. Нормы, обеспечивающие правильность с точки зре- 

ния законов "здравого смысла", бытового сознания; 

 

 

1 Для простоты мы исходим из элементарного и в прак- 

тике вряд ли возможного случая неизменности текста-ин- 

тенции и приближения к нему поэтического текста. На са- 

мом деле между тем и другим существует обратная связь: 

текст-интенция находится в постоянном движении, динами- 

чески реагируя на движение фиксируемого на бумаге поэ- 

тического произведения. 

 

 

III. Нормы, обеспечивающие правильность с точки зрения 

мировоззрения писателя, его понимания законов действи- 

тельности; 

IV. Нормы, обеспечивающие осознание автором и чита- 

телем данного текста как стихотворного. 

V. Нормы, определенные структурой данного поэтичес- 

кого жанра, данной группы текстов. 

При очень грубом приближении, порождение поэтическо- 

го текста осуществляется таким образом, что некоторые 

пласты строятся по заранее заданным и не допускающим 

варьирования нормам. Нарушение этих норм сразу же пере- 

водит написанное в разряд "не-текста", бессмыслицы. Од- 

нако на определенных уровнях ожидаемые читателем апри- 

орные нормы отменяются (полностью или частично) и всту- 

пают в конфликт с некоторыми новыми, специально созда- 

ваемыми правилами. Именно этот уровень и есть область 

художественных открытий. 

Применительно к стилевым нормам пушкинской поэзии, 

первый и второй пласты рассматриваются как исконно дан- 

ные, как условия осмысленности текста. Первый обеспечи- 

вает порождение грамматически отмеченных предложений. 

Он иерархичен, включая всю совокупность языковых норм и 

usus'a для всех уровней. Возможность нарушения норм, 

делающих речь грамматически правильной, и извлечения из 

этих нарушений определенных поэтических эффектов не 

предполагается. Когда Пушкин писал: 

 

Как уст румяных без улыбки, 

Без грамматической ошибки 

Я русской речи не люблю. 

Быть может, на беду мою, 

Красавиц новых поколенье, 

Журналов вняв молящий глас, 

К грамматике приучит нас; 

Стихи введут в употребленье; 

Но я... какое дело мне? 

Я верен буду старине (VI, 64), 

 

то очевидно, что грамматически правильная ("мужс- 

кая") речь включала для него в себя и поэзию, в отличие 

от "дамского" "неправильного, небрежного лепета". "При- 

учить к грамматике" и "стихи ввести в употребленье" - 

это, в данном контексте, равнозначные понятия. Сочета- 

ния слов типа: 

 

в светлое весело 

грязных кулачищ замах - 

 

или: 

 

закисшие в блохастом грязненьке1 - 

 

 

 

Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 

1955. Т. 1. С. 186, 188. 

 

 

с точки зрения пушкинских норм, просто не образуют 

текста. Поэтический текст - текст в пределах тех языко- 

вых норм и возможностей, которые существовали до его 

создания. 

Второй пласт касается плана содержания и также ие- 

рархичен: на низшем уровне он исключает появление текс- 

тов типа "зеленые, бесцветные идеи бешено спят", на бо- 

лее высоких - касается иерархии общих представлений о 

правильном соединении и соподчинении значений и их 

групп. "Здравый смысл", подобно языку, образует свою 

иерархию стилей и социальных диалектов и, подобно язы- 

ку, оказывает формирующее давление на создаваемые поэ- 

том модели мира. При этом, как и в случае с языком, 

воздействие это тем сильнее, что оно реально осущест- 

вляется совсем не как введение набора ограничивающих 

правил, а как интуитивное, стихийное овладение некото- 

рой структурой, которая, в силу своей всеобщности, ощу- 

щается членами коллектива как единственно возможная, 

"естественная" и поэтому как бы не существующая. Она 

осознается как присущая самой действительности, а не 

определенным способам ее моделирования. В результате 

возникает характерное для ряда культур отождествление 

бытового сознания и реальности. 

Романтическая система подразумевала отрицательное 

отношение к здравому смыслу, как к сознанию "толпы". 

Поэтому текст строился как отражение конфликта между 

вторым и третьим пластами. При этом семантические груп- 

пы соединялись в основном по законам второго пласта 

(это воспринимается как "естественная" и, следователь- 

но, незначимая, последовательность). Однако в некоторых 

случаях наиболее вероятные последовательности заменяют- 

ся наименее вероятными, поскольку именно "странное", с 

точки зрения "пошлых людей", соответствует нормам ро- 

мантического долженствования. 

Между нарушением бытового правдоподобия в романти- 

ческих и футуристических текстах имелось существенное 

различие. В романтической системе конфликт между текс- 

том и нормами второго пласта осуществлялся за счет 

уравнивания синонимов и антонимов. Вместо ожидаемого по 

нормам бытового правдоподобия слова (или его синонима) 

ставится антоним: 

 

Постиг друзей, коварную любовь1. 

 

"Пламенные нелепости текли струёй на бумагу. 

Чего там не было! И обольстительные упреки и нежные уг- 

розы"2. 

Этим не исчерпываются способы нарушения бытового 

правдоподобия в романтической системе содержания текс- 

та. Однако это всегда будет неожиданная связь в преде- 

лах данной нормы правильных соотношений предметов и по- 

нятий. Поэтому само нарушение нормы есть напоминание о 

ней. 

Иначе построен текст Маяковского: 

 

 

1 Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1956. 

Т. 5. С. 312 (курсив мои. - Ю. Л.). 

2 Бестужев-Марлинский А. А. Соч.: В 2 т. М., 1958. 

Т. 1. С. 379 (курсив мой. - Ю. Л.). 

 

В шатрах, истертых ликов цвель где, 

из ран лотков сочилась клюква, 

а сквозь меня на лунном сельде 

скакала крашеная буква. 

 

В этом случае ограничения, накладываемые на текст 

нормами бытовой правдоподобности, привычными связями 

здравого смысла, вообще, перестают быть обязательным 

условием осмысленности. Привычная картина мира, вообще, 

в принципе перестает быть регулятором поэтического 

текста. Давление норм второго пласта на текст произве- 

дения осуществляется на разных уровнях. Если внутри 

предложения он сопротивляется метафоризму, то на сюжет- 

ном уровне он проявляется как запрет на фантастику. 

Отождествление реальности и бытового правдоподобия, 

например, в искусстве конца XVIII или второй половины 

XIX столетия неизменно сопровождалось ограничениями 

возможностей сюжетной фантастики. Показательно, что да- 

же романтики под общим давлением норм "разумности" XVI- 

II в. исключали при переводах "Макбета" сцены с ведьма- 

ми (ср. споры в кружке Андрея Тургенева, следует ли при 

переводе трагедии Шекспира сохранять "чародеек", и ут- 

верждение В. Жуковского, что эти сцены следует пропус- 

тить). Позже упреки в неправдоподобности обращались к 

Пушкину в связи с "Гробовщиком" (см.: Северная Пчела. 

1834. № 192. 27 авг.), к Гоголю - в связи с большинс- 

твом его новелл. Романтизм вывел из-под регулирующего 

влияния второго пласта лишь некоторые жанры - фарс и 

фантастику. Бытовая повесть располагалась между ними и 

регулировалась нормами "правдоподобия". Показательно, 

что враждебная Гоголю критика стремилась осмыслить его 

произведения как фарсы, а Пушкин, публикуя "Нос", с од- 

ной стороны, счел необходимым извиниться перед читате- 

лями, а с другой, утверждал, что повесть имеет фантас- 

тический характер. 

В постромантическом творчестве Пушкина, когда дейс- 

твительность начинает восприниматься как норма и идеал, 

"здравый смысл", бытовое сознание приобретает авторитет 

"народного мнения", веками сложившихся "обычаев, пове- 

рий и привычек". Даже предрассудок - это "обломок древ- 

ней правды" (Е. Баратынский). Построение поэтической 

речи по законам обычного здравого смысла (ср. "Переска- 

жу простые речи / Отца иль дяди-старика" в "Онегине") 

становится художественным идеалом. Однако не следует 

забывать, что здесь второй пласт выступает на функции 

третьего: бытовой уклад возводится в ранг действитель- 

ности, и, кроме того, художественная активность его 

проявляется на фоне романтических норм - привычного 

ожидания расхождения поэтических и бытовых представле- 

ний. 

Вопрос о внутренней иерархии четвертого пласта нас- 

только сложен, что не может быть предметом настоящей 

работы - он требует специального рассмотрения. Отметим 

лишь те аспекты, которые непосредственно необходимы для 

нашей дальнейшей работы. 

Непременным условием для того, чтобы текст восприни- 

мался как поэтический (и вместе с тем - минимальным ус- 

ловием), являлось построение его 

 

 

1 Маяковский В. В. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 37. 

 

 

согласно определенным ритмическим нормам. Текст, не 

располагающийся в определенных, заранее заданных, мет- 

рических пределах, как поэзия - вообще не текст, он не 

существует (причем вначале задается просто принадлеж- 

ность к ритму, все равно какому, а затем вводятся до- 

полнительные ограничения, определяющие данный размер). 

Заданность первых двух пластов настолько безусловна, 

что они не расслаиваются в сознании носителей речи. Они 

как бы входят в условия правильного говорения. Метри- 

ческое членение выполняет особую функцию: оно вводит 

членение на изометры и изоритмемы, которые устанавлива- 

ют эквивалентность групп слов (замена одного слова на 

изоритмическое другое - частный случай, в котором груп- 

па составляется из одного слова). Из всей массы уста- 

навливаемых таким образом взаимозаменяемых единиц выби- 

раются те, которые наиболее соответствуют тексту-интен- 

ции. А поскольку текст-интенция составляется из "сво- 

бодных", моделируемых по произволу художника элементов 

("связанные" пласты из модели исключаются), то в струк- 

туре пушкинского стиля он в основном строится из эле- 

ментов третьего пласта (и из тех элементов четвертого, 

которые не задаются автоматически; 

вернее, сложная игра закономерностей и нарушений в 

четвертом пласте осмысляется в отношении к третьему). 

После того, как текст определяется в сознании поэта 

как стихотворный, то есть когда происходит переход от 

плана к тексту и текст-интенция обязательно должен 

включить в себя значимые признаки поэзии, происходит 

резкое увеличение накладываемых на текст ограничений. В 

сознании поэта имеется определенный набор присущих поэ- 

тическому тексту структур. Из них - интуитивно или ру- 

ководствуясь определенными соображениями - выбирают не- 

который альтернативный минимум. С этого момента "пра- 

вильным" считается уже только тот текст, который удов- 

летворяет требованиям подобных норм. Так, например, для 

того, чтобы восприниматься как стихотворный, текст в 

пушкинскую эпоху должен был быть построен по нормам не- 

которого стихотворного размера. Поневоле это мог быть 

лишь какой-либо определенный размер. Но выполнял он при 

этом двойную функцию, представляя размер вообще, любой 

размер и этим свидетельствуя, что перед нами - стихи, и 

некоторый определенный размер, связанный с дальнейшей 

конкретизацией системы ограничений. 

Выбор метрической системы не является случайным. В 

интересующем случае, пока решается, прозой или стихами 

будет создаваемый текст, они все равнозначны. На следу- 

ющем этапе вводятся ограничения, делающие неизбежным 

однозначный выбор. Мы не можем здесь рассматривать воп- 

рос, по каким причинам поэт предпочитает для данного 

стихотворения ямб или хорей. Бесспорно одно: связь дан- 

ного замысла с данным размером в тех системах стиха, с 

которыми приходится чаще всего иметь дело историку ли- 

тературы XIX в., оказывается глубоко мотивированной. По 

крайней мере, случаи изменения ритмической системы в 

ходе работы над текстом крайне редки. В качестве приме- 

ра можно привести пушкинское стихотворение "Зорю бь- 

ют... из рук моих", которое вначале разрабатывалось в 

системе ямба: 

 

Чу! зорю бьют... из рук моих 

Мои ветхий Данте упадает - 

И недочитан мрачный стих 

И сердце забывает (III, 743). 

 

Приведенный пример интересен тем, что демонстрирует 

техническую легкость, с которой целые готовые строфы 

могут сравнительно безболезненно переводиться из ямба в 

хорей или обратно при помощи добавления или отбрасыва- 

ния начальных односложных слов. Можно было бы указать 

на многие тексты, в которых подобная операция могла бы 

быть произведена безо всякого труда. Припомним эпиграм- 

му "Счастлив ты в прелестных дурах", написанную почти 

одновременно с "Зорю бьют... из рук моих". 

 

Ты прострелен на дуеле, 

Ты разрублен на войне, 

- Хоть герой ты в самом деле, 

Но повеса ты вполне(III, 171). 

 

Безо всякого труда текст может быть трансформирован 

следующим образом: 

 

Прострелен на дуеле, 

Разрублен на войне, - 

Герой ты в самом деле, 

Повеса ты вполне. 

 

Однако факты свидетельствуют, что подобного рода 

трансформации крайне редки, хотя, как видим, не предс- 

тавляют принципиально большей трудности, чем лексичес- 

кие замены, составляющие наиболее распространенный слу- 

чай работы автора над текстом. Как правило, смена рит- 

мической структуры означает переключение текста в дру- 

гой жанр, как, например, это имеет место при работе 

Пушкина над "Братьями-разбойниками". Начало: 

 

Нас было два брата - мы вместе росли - 

И жалкую младость в нужде провели... 

Но алчная страсть [овладела] душой 

И вместе мы вышли на первый разбой (IV, 373) - 

 

отчетливо связано с балладой. Превращение текста в 

поэму вызвало изменение ритмической структуры: 

 

Нас было двое: брат и я. 

Росли мы вместе; нашу младость 

Вскормила чуждая семья (IV, 146). 

 

Интересно, что не только "образ метра" (по термино- 

логии А. Н. Колмогорова), но и определенные ритмические 

фигуры - следующая ступень ограничений - также доста- 

точно устойчивы в сознании поэта. Иначе нельзя объяс- 

нить те случаи, когда в ходе работы над рукописью сох- 

раняется соотношение тех или иных ритмических фигур при 

полной смене лексического материала. Здесь мы, очевид- 

но, сталкиваемся с тем случаем, когда потребность чере- 

дования тех или иных фигур определяет круг лексики, из 

которой совершается дальнейший выбор. 

Установление некоторой метрической системы определя- 

ет членение текста на изометрические сегменты. В про- 

цессе отбора этот момент оказывается чрезвычайно су- 

щественным. Легко убедиться, что стоит двум словам ока- 

заться изометричными, как в системе пушкинского текста 

они могут начать восприниматься как взаимозаменимые. 

Случаи замены весьма далеких в семантическом отношении, 

вне данного контекста, но изометричных слов друг другом 

очень часты, между тем как замены семантически близких, 

но не изометричных слов друг другом почти не встречают- 

ся. Из этого вытекает, что принципы замены слов при ра- 

боте над текстом в прозе и в стихах в данной системе 

глубоко различны. Так, в "Элегии" ("Безумных лет угас- 

шее веселье") "мечтать" из чернового варианта оказалось 

замененным в окончательном тексте на "страдать" без ка- 

ких-либо иных изменений в стихе. На определенной стадии 

создания текста слова эти выступили как взаимозаменяе- 

мые, что, конечно, невозможно в любом пушкинском проза- 

ическом тексте. 

Очевидно, взаимная связь между жанром, сюжетом и 

всей совокупностью средств трансформации определенной 

нехудожественной ядерной структуры в художественный 

текст позволяет говорить о моделирующей функции правил 

пятого пласта. Эксплицитная невыраженность этих правил 

не мешала в них безошибочно ориентироваться и писате- 

лям, и публике пушкинской эпохи. Однако именно осознан- 

ность, неслучайность их действия делали их нарушения 

особенно значимыми. На этом, например, строился и худо- 

жественный эффект "Руслана и Людмилы", и причины непо- 

нимания поэмы критикой. Пушкин сознательно нарушал ав- 

томатизированные традицией соотношения сюжета, жанра и 

стиля. Первый стих поэмы - цитата из Оссиана - требовал 

определенного продолжения: медитативно-элегического, 

национально-романтического и героического. Читатель 

сталкивался вместо этого с иронией и фривольным любов- 

ным сюжетом, что производило на него, как мы знаем по 

отзывам критики, глубоко шокирующее впечатление. Именно 

потому, что для нас утрачена художественная активность 

моделей пятого пласта, которые не выполнялись Пушкиным, 

и она заменена привычной, которая создалась под влияни- 

ем чтения пушкинской поэмы с детских лет как литератур- 

ного норматива, художественная активность текста для 

нас в значительной мере утрачена. 

 

 

1 Указанная схема имеет лишь эвристический смысл. В 

индивидуальном творческом акте замысел может с самого 

начала возникать как уже художественный, слитый с опре- 

деленным жанром, стилем, интонацией. Поскольку сама ре- 

альность воспринимается писателем через призму литера- 

турных моделей, реальное творчество протекает значи- 

тельно более сложными путями, чем предлагаемые здесь 

упрощенные модели первого приближения. 

 

 

Рассмотренные особенности построения пушкинского текста 

могут показаться тривиальными, присущими любому поэти- 

ческому тексту. Однако стоит обратиться к произведениям 

Пастернака, чтобы убедиться в том, что это не так. 

Рукописи Б. Пастернака не вводились до сих пор в на- 

учный оборот, что сужало возможности суждения о внут- 

ренней структуре текста. Публикация Е. В. Пастернак 

вводит в научный оборот материал, обладающий, с этой 

точки зрения, первостепенной важностью. 

Прежде всего, следует отметить, что пласты, скован- 

ные в поэтике, привлекавшей наше внимание выше, получа- 

ют неожиданную свободу относительно, казалось бы, неп- 

ременных норм "правильного" их построения. Исследова- 

тель, наблюдавший стиль Пастернака, с удивлением убеж- 

дается, что обязательные правила, сопутствовавшие пост- 

роению поэтического текста на значительном участке его 

истории, перестают работать. Так, например, обязатель- 

ные для отмеченных текстов на русском языке нормы могут 

нарушаться. Встречаются нарушения и на морфологическом 

уровне: 

 

Что каждую утолевает жажду (XXIV, 18). 

 

Однако еще чаще снятие ограничений на сочетаемость 

слов на семантическом уровне. 

Если подойти к тексту Пастернака с точки зрения тех 

критериев, которые мы только что применяли к произведе- 

ниям Пушкина, то создастся впечатление полной дезорга- 

низованности. Текст будет характеризоваться только не- 

гативно - невключенностью привычных правил упорядоче- 

ния. Мы убеждаемся, что запреты на "неправильные" сое- 

динения слов, диктуемые нормами языковой лексики и фра- 

зеологии, в тексте Пастернака не работают. В равной ме- 

ре не работают запреты, накладываемые нормами бытового 

"здравого смысла", привычной для обыденного сознания 

системы связей между понятиями. Поскольку при этом ос- 

тается неясным, какие же новые системы ограничений ком- 

пенсируют эту дезорганизацию, возникает представление о 

произвольности сцепления слов и понятий в тексте. Может 

создаться впечатление, что "отмеченной", с точки зрения 

Пастернака, будет любая последовательность слов, что 

разницы между осмысленным и бессмысленным для этого 

текста нет. Видимо, именно такое читательское восприя- 

тие произведений Пастернака легло в основу работ тех 

авторов, которые, начиная с 1920-х гг., упрекали поэта 

в субъективизме2. При этом под субъективизмом понима- 

лась произвольность создаваемых картин, искажение объ- 

ективной реальности, иррационализм. В 1934 г. А. Сели- 

вановский в "Литературной энциклопедии" писал: "Поэзии 

его чужда ясность разума. Она выступает в 

 

 

1 Первые опыты Бориса Пастернака. Публикация Е. В. 

Пастернак // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. 1969. 

Вып. 236. С. 239-281. При ссылках на публикации Е. В. 

Пастернак дается номер стихотворения и номер стиха. 

2 См., например: Прозоров А. Трагедия субъективного 

идеалиста // На литературном посту. 1932. № 7; Тарасен- 

ков АН. Охранная грамота идеализма // Лит. газета. 

1931. № 68. 

 

 

роли фиксатора смутных, расплывчатых "первичных" впе- 


Страница 80 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79  [80]  81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты