Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

ра, определяющий временное пространство данного текста. 

Наконец, нельзя не отметить, что, как и в других 

случаях, временной мир Тютчева может строиться на рез- 

ком диссонансе, несовместимости временных пластов. Так, 

в стихотворении "Вечер мглистый и ненастный..." сталки- 

ваются в один временной момент несовместимые части су- 

ток - утро и вечер; в отрывке: 

 

Впросонках слышу я - и не могу 

Вообразить такое сочетанье, 

Я слышу свист полозьев на снегу 

И ласточки весенней щебетанье (2, 227) - 

 

сталкиваются в диссонансе времена года, создавая ир- 

рациональный хаос времени. 

Мы рассмотрели лишь общие черты художественного мира 

Тютчева. Художественный мир (или, по выражению Б. М. 

Эйхенбаума, "онтология поэтического мира") - не текст, 

и то, что было предметом нашего внимания, не может быть 

приравнено к структуре того или иного стихотворения. 

Художественный мир относится к тексту так, как музы- 

кальный инструмент к сыгранной на нем пьесе. Структура 

музыкального инструмента не является объектом непос- 

редственного эстетического переживания, но она потенци- 

ально содержит в себе то множество возможностей, выбор 

и комбинации которых образуют пьесу. Сопоставление это 

не во всех случаях корректно: как правило, художествен- 

ный мир динамичен, подвержен эволюции и, что еще важ- 

нее, находится под постоянным деформирующим воздействи- 

ем с его же помощью создаваемых текстов. То, что в мо- 

мент создания было частной реализацией художественных 

потенций художественного мира или его деформацией, 

сдвигом, нарушением, будучи созданным, делается нормой 

и традицией. 

Лирика Тютчева, в этом плане, явление исключитель- 

ное: отличаясь разнообразием, контрастной противоречи- 

востью всех красок образующей ее картины, она исключи- 

тельно стабильна в своих структурных особенностях. Про- 

исходят разнообразные сдвиги внутри смысловых оппози- 

ций, вступает в силу сложная игра их комбинаций, но са- 

ми оппозиции стабильны на всем протяжении творчества. 

Это объясняет давно отмеченный исследователями пара- 

докс: противоречивое разнообразие текстов Тютчева имеет 

органическую тенденцию складываться в единый текст - 

"лирика Тютчева". 

Названная система смысловых оппозиций не принадлежит 

области того, о чем Тютчев говорит в своих стихах, а 

относится к гораздо более глубокому пласту: к тому, как 

он видит и ощущает мир. Это как бы лексика и грамматика 

его поэтической личности. В этом отличие поэзии Тютчева 

от так называемой философской поэзии, хотя относить его 

к последней стало уже традицией. Поэты "философской 

школы" делали теоретические идеи темами и содержанием 

своей лирики. Они излагали философские идеи в стихах, 

которые от этого приобретали декларативный характер и 

образовывали мир, замкнутый для внешних - бытовых, жи- 

тейских, биографических - впечатлений. Лирика Тютчева 

почти всегда инспирируется моментальным впечатлением, 

острым личным переживанием. Это как бы роднит ее с имп- 

рессионистической моментальностью поэзии Фета. Но Фет и 

рассказывает об этих поэтических импульсах на языке ин- 

дивидуальных ощущений, а Тютчев переводит их на язык 

тех глубинных оппозиций, которые строят онтологию его 

мира. Отсюда характерный парадокс: поэзия Тютчева, как 

справедливо отмечала Л. Я. Гинзбург, отличается ""вне- 

личностным" характером". Однако по текстам его лирики 

можно с большой точностью проследить и историю его сер- 

дечных увлечений, итинерарий его путешествий. Если поэ- 

ты философской школы повествуют об абстрактных идеях на 

языке абстракций, то Тютчев вечным языком говорит о 

мгновенных впечатлениях, а Фет о них же - на языке 

мгновений. Но между глубинным миром Тютчева и внешними 

импульсами стоит уникальный посредник - тютчевское сло- 

во. Оно настолько своеобразно, что должно быть предме- 

том отдельного разговора. Отметим лишь особенность его 

посреднической функции: поэтический мир тютчевской он- 

тологии реализуется только в слове, но фактически лежит 

за его пределами. Более того, он лишь с известной нап- 

ряженностью актуализируется в слове. Одновременно и мир 

житейских впечатлений, весь хаос бытия, "тундра крови" 

(2, 73), по пронзительному выражению в одном из ранних 

стихотворений, также не адекватны словарю обыденной ре- 

чи. Это и определено Тютчевым как отношение "невырази- 

мости", борьба с которым и создает специфику тютчевско- 

го слова, героическую победу пророка над косноязычием. 

 

1990 

 

 

Существует традиция связывать тему "Silentium!" с 

системой представлении немецкого романтизма (Н. Я. Бер- 

ковский, Л. Я. Гинзбург и ряд других авторов). Эти наб- 

людения имеют глубокое историко-литературное обоснова- 

ние, и попытки оспорить их (см.: Журавлева А. И. Сти- 

хотворение Тютчева "Silentium!": К проблеме "Тютчев и 

Пушкин" // Замысел, труд, воплощение. М., 1977) выгля- 

дят неубедительно. Однако можно бьшо бы указать и на 

проявление коренной антиномии поэтического языка вооб- 

ще, и на последующую традицию борьбы с косноязычием 

(Фет, А. Белый, Цветаева). См. в наст. изд. статью "По- 

этическое косноязычие Андрея Белого". 

 

 

Тютчев и Данте. 

К постановке проблемы 

 

Воспитанник С. Е. Раича, участник его литературного 

кружка, Тютчев хорошо знал итальянскую поэзию и, види- 

мо, рано познакомился с творчеством Данте. Однако в его 

произведениях нет прямых откликов на поэзию автора "Бо- 

жественной комедии", и поэтому сама проблема "Тютчев и 

Данте" может показаться надуманной. Однако более внима- 

тельный взгляд, возможно, поколеблет такое представле- 

ние. 

Стихотворение "Уж третий год беснуются языки..." не 

привлекало специального внимания исследователей. Содер- 

жание его представляется слишком очевидным: поэтическая 

вариация на слова манифеста Николая I1 по поводу выс- 

тупления русских войск против европейских революций в 

1848 г., к тому же увидевшая свет на страницах "Север- 

ной пчелы", кажется не нуждающейся ни в каких специаль- 

ных комментариях. 

Однако некоторые аспекты этого стихотворения все же 

способны привлечь наше внимание. Прежде всего, обращает 

на себя взгляд жанр этого стихотворения, являющегося 

единственным примером сонета в творчестве Тютчева2. 

Связь смыслового ареала сонетной поэзии с итальянской 

традицией была для русских поэтов начала XIX в. устой- 

чивой ассоциацией. Строка Пушкина "Суровый Дант не пре- 

зирал сонета" связала ее с именем Данте. Тем более это 

относилось к политическому сонету, выпадавшему из поэ- 

тических штампов русского "петраркизма". Но не только 

жанр заставляет в связи с этим стихотворением вспомнить 

имя Данте. 

Стилистическая ткань стихотворения характеризуется 

несколькими пластами. Прежде всего, это прямые цитаты 

из манифеста. Они входят в более широкий пласт церков- 

нославянской лексики, которая странным образом сочета- 

ется с просторечной и вульгарной: "одурев", "вожжи". 

Такое сочетание 

 

 

См.: Полное собрание законов Российской империи. 

СПб., 1848. Собр. 2. Т. 23. Отд. 1. С. 181-182. 

2 См.: Новинская Л. П. Метрика и строфика Ф. И. Тют- 

чева // Русское стихосложение XIX в.: Материалы по мет- 

рике и строфике русских поэтов. М., 1979. С. 400. 

 

ассоциировалось с "дантовским стилем" - ср. в пушкинс- 

ких имитациях дантовского стиля: 

 

...И лопал на огне печеный ростовщик. 

А я: "Поведай мне: в сей казни что сокрыто?" 

 

Или сочетания типа: "Одно стяжание имев всегда в 

предмете" и "Как будто 

тухлое разбилось яйцо" (III, 281; курсив мои. - Ю. 

Л.). Есть, однако, в 

стихотворении Тютчева и прямые реминисценции. Так, 

излюбленный Данте образ птиц, чей крик сопоставляется 

со смятением людских толп, реализуется в тютчевском со- 

нете: 

 

Как в стае диких птиц перед грозой 

Тревожней шум, разноголосней крики). 

 

Е come li stomei ne portan 1'ali 

Nel freddo tempo a schiera larga e piena; 

Cosi quel fiato li spiriti mali: 

 

Di qua, di la, di giu, di su li mena; 

 

E come i gru van cantando lor lai, 

Faccendo in aeredi se lunga riga, 

Cosi vidi venir, traendo guai, 

 

Ombre portate da la detta briga. 

 

("Inferno", canto V, 40-49) 

 

И как скворцов уносят их крыла 

В дни холода, густым и длинным строем, 

Так эта буря кружит духов зла 

Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем; 

Как журавлиный клин летит на юг 

С унылой песнью в высоте надгорной, 

Так предо мной, стеная, несся круг 

Теней, гонимых вьюгой необорной. 

 

(Перевод М. Л. Лозинского) 

 

Как стилизация звучит и описание европейской ситуа- 

ции конца 1840-х гг.: 

 

В раздумье тяжком князи и владыки 

И держат вожжи трепетной рукой. 

 

Это скорее напоминает обращение Данте к князьям и 

правителям Италии с призывом к миру по случаю избрания 

императора Генриха VII, чем харак- 

 

 

Тютчев Ф. И. Лирика. М., 1966. Т. 2. С. 121. 

2 Данте А. Божественная комедия. М., 1967. С. 28. 

 

теристику русским чиновником дипломатической службы 

глав государств Европы середины XIX в. 

В чем же смысл этого неожиданного "дантовского" ко- 

лорита в стихотворении, казалось бы столь далеком по 

идеям и замыслу? 

Политическая концепция Тютчева опиралась на два ми- 

фа. Один из них - идея Третьего Рима - лежит на поверх- 

ности и для нашей темы не имеет первостепенного значе- 

ния. Но для проблемы "Россия и Запад" не меньшее значе- 

ние имел второй историко-политический миф. 

В 1850 г. 7 марта в "Северной пчеле" появился инте- 

ресующий нас сонет, а в январе того же года во фран- 

цузском журнале "Revue des Deux Mondes" - статья Тютче- 

ва "La papaute et la question romaine" ("Папство и 

римский вопрос"). Как и в других своих статьях, Тютчев 

видел в папстве источник духа индивидуализма и квинтэс- 

сенцию западной культуры с ее духовной атомарностью, 

материализмом и революционностью. Католицизм - Ренес- 

санс - революция - таковы для Тютчева закономерные вы- 

явления западного духа. Тем более был ему близок дан- 

товский миф об Империи, противостоящей папству. Идея 

эта, пронизывающая "Божественную комедию", нашла энер- 

гичное выражение и в трактате "Монархия", близком Тют- 

чеву не только политически, но и философски. Тютчев 

разделял мысль Данте о надличностном единстве, "спаян- 

ном" "любовью" и образующем человечество, которое в 

рамках единой империи складывается в коллективную лич- 

ность, реализующую высшие потенции человека. Только в 

таком коллективном бытии человек способен реализовать 

заложенный в человечестве "возможный интеллект" и со- 

вершить то, что "не может совершить ни отдельный чело- 

век, ни семья, ни селение, ни город, но то или иное ко- 

ролевство"1. Не случайно вторая часть "Монархии" начи- 

нается цитатой из второго псалма, звучащей прямо как 

продолжение тютчевского сонета: "Зачем мятутся народы, 

и племена затевают тщетное? Восстают повелители земли, 

и князья совещаются вместе против Господа и против По- 

мазанника Его" (Псалтырь, 2: 

1-2)2. Здесь "повелители земли и князья", у Тютчева 

- "князи и владыки". Но кто же в сознании Тютчева мог 

выполнить роль этой вселенской идеальной империи и ее 

главы Императора, про которого, как про Августа Римско- 

го, Данте мог бы сказать: 

 

Он подарил земле такой покой, 

Что Янов храм был заперт повсечасно? ("Рай". VI. 

8I-82) 

 

Роль эту Тютчев в 1850 г. предназначал России и Ни- 

колаю I. 

И здесь приоткрывается еще один - полемический - 

смысл интересующего нас сонета. Тютчев был давним 

светским знакомым П. Я. Чаадаева. Они взаимно высоко 

ценили ум и широту мышления друг друга, Чаадаев читал и 

распространял "мемории" - политические трактаты Тютче- 

ва, посылал ему с любезной надписью свой портрет, выра- 

жал в письме Шевыреву 

 

 

Данте А. Малые произведения. М., 1968. С. 307. 2 

Там же. С. 321. 

 

 

желание выслушать мнение Хомякова о тютчевских идеях1. 

Однако взгляды их напоминали противоположно направлен- 

ные зеркальные отражения. Чаадаев также считал папство 

основой западной идеи личности, но делал из этой пред- 

посылки прямо противоположные выводы. В том, что Россия 

осталась чужда и католицизму, и западной цивилизации, и 

идее личной свободы, Чаадаев видел страшный историчес- 

кий грех и фатальную предуказанность рабства. 

Сонет Тютчева обращен к дантовской традиции. Он на- 

поминает строки Данте, пронизанные гневным отрицанием 

папства, продиктовавшим поэту слова (от лица апостола 

Петра), принадлежащие к самым патетическим в "Божест- 

венной комедии": 

 

Тот, кто, как вор, воссел на мои престол, 

На мои престол, на мои престол, который 

Пуст перед сыном божиим, возвел 

На кладбище моем сплошные горы 

Кровавой грязи... 

 

("Рай", XXVII. 22-26) 

 

Острие тютчевских стихов было обращено против идей 

Чаадаева. Проблема "Тютчев - Данте" сливается с пробле- 

мой "Тютчев - Чаадаев" и проливает, таким образом, не- 

который дополнительный свет на борьбу идей в России се- 

редины XIX в. 

Романтический монархизм Тютчева приводил к тому, что 

политическую действительность России он видел как бы в 

двойном освещении: современную реальность - глазами 

трезвого и насмешливого наблюдателя, дипломата, слишком 

хорошо знающего закулисную сторону правительственной 

машины, чтобы питать какие-либо иллюзии; историческое 

предназначение - глазами романтика, возводящего совре- 

менность до степени мифа. Такое преломление позволяло 

увидеть в том, что Николай I посетил Рим и молился в 

соборе св. Петра, параллель к появлению в Риме Генриха 

VII, на которого возлагал надежды Данте. Поэтическая 

иллюзия Тютчева наложила отпечаток на его политические 

сочинения этого периода. 

Мировоззрение Тютчева обычно рассматривается в кон- 

тексте философских идей европейского романтизма. Введе- 

ние в идеологический кругозор Тютчева новых - в данном 

случае дантовских - источников подводит нас к более ши- 

рокой проблеме: преодоление культуры XVIII в. вызывало 

актуализацию более раннего, доренессансного культурного 

наследия, в частности великих идей, рожденных в эпохи, 

отвергнутые "веком философов". Тютчев в контексте дан- 

товской и додантовской космогонии, натурфилософских 

идей средних веков - проблема, еще ждущая исследования. 

Одновременно дан-товские истоки имперских идей Тютчева 

бросают свет на тютчевскую традицию в "имперской теме" 

молодого Мандельштама. 

 

1983 

 

 

I См.: Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избр. пись- 

ма: В 2 т. М., 1991. Т. 2. С. 214-215. 

 

 

"Человек природы" 

в русской литературе XIX века 

и "цыганская тема" у Блока 

 

Вопрос о связях Блока с русской культурой изучен все 

еще недостаточно. Традиционным является указание на 

связь поэзии молодого Блока с творчеством В. Жуковско- 

го, А. Фета, на влияние, которое оказали на Блока Ап. 

Григорьев, частично Я. Полонский и Ф. Тютчев. Эти наб- 

людения, порой весьма интересные и содержательные, при- 

вычно обобщались в схему: поэзия Блока завершает разви- 

тие русской дворянской поэзии XIX в., она включается в 

традицию: романтизм Жуковского - "чистое искусство" Фе- 

та - символизм. Вопрос о связях Блока с русской демок- 

ратической культурой XIX в. не ставился, поскольку под- 

разумевалось, что ответ здесь может быть только отрица- 

тельный. Между тем появившиеся, главным образом в пос- 

ледние годы, исследования на тему о связях Блока с 

русским народным творчеством, Пушкиным, Лермонтовым, 

Гоголем, Некрасовым, Л. Толстым2 позволяют 

 

 

Статья написана совместно с 3. Г. Минц. 

2 Померанцева Э. В. Блок и фольклор // Русский фоль- 

клор. М., 1958. Т. 3; Гроссман Л. Блок и Пушкин // 

Собр. соч.: В 4 т. М., 1928. Т. 4; Гессен С. Коммента- 

рии А. Блока к стихотворениям Пушкина // Пушкин: Вре- 

менник Пушкинской комиссии АН СССР. М.; Л., 1936. Т. 1; 

Розанов И. Александр Блок и Пушкин // Книга и проле- 

тарская революция. 1936. № 7; Бонды С. Драматургия Пуш- 

кина и русская драматургия XIX в. // Пушкин - родона- 

чальник новой русской литературы. М.; Л., 1941; То- 

ма-шенский Б. Поэтическое наследие Пушкина (лирика и 

поэмы) // Там же; Цейтлин А. "Евгении Онегин" и русская 

литература // Там же; Орлов В. Александр Блок: 

Очерк творчества. М., 1956; Голицына В. Пушкин и 

Блок // Пушкинский сборник. Псков, 1962; Шувалов С. В. 

Блок и Лермонтов // О Блоке. М., 1929; Максимов Д. Лер- 

монтов и Блок // Ленинград. 1941. № 13-14; Жак Л. Алек- 

сандр Блок о Лермонтове // Литературный Саратов. Сара- 

тов, 1946. Кн. 7; Максимов Д. Лермонтов и Блок // Мак- 

симов Д. Поэзия Лермонтова. Л., 1959; Белый А. Мастерс- 

тво Гоголя. М.; Л., 1934; Крук И. Ал. Блок и Гоголь // 

Русская литература. 1961. № 1; Орлов В. Н. Александр 

Блок и Некрасов // Научный бюллетень ЛГУ. 1947. № 

16-17; Левин Ю., Дикман М. Пометки А. А. Блока на собр. 

стих. Некрасова // Учен. зап. ЛГУ. 1957. № 229. Вып. 

30; Минц 3. Г. Ал. Блок и Л. Н. Толстой // Учен. зап. 

Тартуского гос. ун-та. 1962. Вып. 119. 

 

 

взглянуть на вопрос с совершенно другой стороны. Однос- 

торонняя трактовка вопроса отрицательно сказывалась и 

на построениях общих концепций в области литературы XIX 

в. Обрыв связей между ней и крупнейшими художественными 

явлениями XX в. приводил к искажению историко-литера- 

турной перспективы. При этом следует подчеркнуть, что 

пересмотр традиционных взглядов не может произойти в 

порядке смены одной априорной концепции другой: необхо- 

дим ряд конкретных изучении. Хотелось бы указать на та- 

кие узловые темы, как "Блок и древняя русская литерату- 

ра", "Блок и культура русского XVIII века", "Блок и 

традиции русской литературы XIX века" в ее сложных гра- 

нях от Достоевского до Чехова. Все эти вопросы ждут 

своего решения. Настоящий очерк ставит перед собой го- 

раздо более скромную, но аналогично направленную цель: 

изучить на конкретном примере "цыганской темы" в твор- 

честве Блока связь его с глубокой предшествующей куль- 

турной традицией и посмотреть, не бросит ли это, хотя 

бы частично, новый свет как на Блока, так и на саму эту 

традицию. Так называемая цыганская тема в творчестве 

Блока предоставляет нам удобную возможность проследить 

некоторые глубинные связи поэта с демократической тра- 

дицией русской общественной мысли предшествующего пери- 

ода. 

Зарождение "цыганской темы" естественно связано с 

появлением в литературе образов цыган как особого типа 

персонажей. А это, в свою очередь, связывалось с тем 

интересом к местному колориту, национальной характерис- 

тичности персонажей и живописности образов, которые по- 

явились в литературе как составная часть романтического 

стиля. Так воспринимали дело и современники. Пушкин в 

письме А. Г. Родзянко писал 8 декабря 1824 г. о поэме 

Баратынского: "Эта чухонка говорят чудо как мила. - А я 

про Цыганку; каков? подавай же нам скорее свою Чупку - 

ай да Парнасе! ай да героини! ай да честная компания! 

Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ве- 

дете мне не ту? А какую ж тебе надо, проклятый Феб?" 

(XIII, 128-129). 

Связь "цыганской темы" с романтическими настроениями 

столь очевидна, что именно она бросилась в глаза иссле- 

дователям, заслонив другие, более глубинные связи. Меж- 

ду тем обращение только к данному историческому матери- 

алу убеждает, что оба основных аспекта темы: "общество 

цыган как особый социальный организм" и "цыгане как 

специфический национально- 

 

 

(Труды по рус. и слав. филологии. Т. 5); Благой Д. 

Д. Александр Блок и Аполлон Григорьев // Благой Д. Д. 

Три века... М., 1933; Розанов И. Блок - редактор поэтов 

// О Блоке; Асеев Н. Работа над стихом. Л., 1929. В 

последних из перечисленных работ освещены некоторые ас- 

пекты "цыганской темы" в творчества Блока; это позволя- 

ет нам несколько сузить рассматриваемый вопрос, опуская 

то, что уже привлекало внимание исследователей. 

1 См.: Герман А. В. Библиография о цыганах. М., 

1930; обширная, хотя и беспорядочно нагроможденная, ли- 

тература приведена в кн.: Штейнпресс Б. К истории "цы- 

ганского пения" в России. М., 1934. Пользуемся случаем 

принести благодарность академику М. П. Алексееву, обра- 

тившему наше внимание на эту книгу. 

 

 

психологический тип" - были даны еще в просветительской 

литературе доромантического периода, и связи эти оказы- 

ваются более значительными и долгодействующими в общей 

историко-литературной перспективе, чем сравнительно 

кратковременная трактовка вопроса. 

Напомним хотя бы о таком факте. По авторитетному 

свидетельству В. П. Гаевского, Пушкин еще в лицее, то 

есть задолго до периода романтических настроений, напи- 

сал роман "Цыган". Вполне можно согласиться с Б. В. 

Томашевским, который дал такую характеристику этому не 

дошедшему до нас произведению: "Принимая во внимание 

моду времени, а также литературу, которой напитан был с 

детства Пушкин, можно предполагать, что так названа бы- 

ла философская повесть небольшого размера в духе прос- 

ветительской литературы XVIII в. Вероятно, цыган 

- герой романа - попадал в чуждую ему среду европейской 

цивилизации, и в его простодушных суждениях вскрывались 

противоречия, свойственные "цивилизованному" общест- 

ву"2. Такое толкование представляется весьма вероятным. 

'Однако следует подчеркнуть, что в этом случае образ 

цыгана рассматривается как равнозначный понятию "ди- 

карь" в распространенной в XVIII в. литературной ситуа- 

ции: "естественный человек в цивилизованном обществе". 

Оснований для выделения "цыганской темы" как специфич- 

ной и отличающейся от сюжетной ситуации "гурон (или во- 

обще "дикий" - без какой-либо конкретизации) в Европе" 

при такой постановке вопроса еще не возникает. Для того 

чтобы понять специфичность "цыганской темы", следует 

произвести некоторые дополнительные исследования. 

Антитеза "дикарь - цивилизованный человек", которой 

оперирует современный исследователь для уяснения себе 

круга идей конца XVIII - начала XIX в., слишком упроще- 

на и совсем не отражает богатства идей той эпохи. 

Оставляя в стороне ряд весьма существенных отличий в 

истолковании разными лагерями проблемы "естественного" 

человека, остановимся на двух возможных трактовках это- 

го вопроса внутри демократического комплекса идей XVIII 

в. 

Следуя первой точке зрения, человек социален по сво- 

ей природе3, он "рожден для общежития". "Народ есть об- 

щество людей, соединившихся для снискания своих вы- 

год"4. Права гражданина не ограничивают свободы челове- 

ка: "Предписание же закона положительного не иное что 

быть должно, как безбедное употребление прав естествен- 

ных"5. Вторая же точка зрения утверждала мысль о том, 

что естественное состояние первобытно-свободного 

 

 

См.: Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. 

1799-1826 // Сост. М. А. Цявловский. 2-е изд., испр. и 


Страница 68 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67  [68]  69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты