Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

С лазурью неба огневой (1, 20). 

 

Низ: 

 

Гроза прошла - еще, курясь, лежал 

Высокий дуб, перунами сраженный... 

 

Низ: 

 

А уж давно, звучнее и полнее, 

Пернатых песнь по роще раздалася 

И радуга концом дуги своей 

В зеленые вершины уперлася (1, 32). 

 

Характерна трехчленная постепенность подъема: 

I ступень: 

 

Войдем и сядем над корнями 

Дерев, поимых родником... 

 

II ступень: 

 

Над нами бредят их вершины... 

 

III ступень: 

 

И лишь порою крик орлиный 

До нас доходит с вышины... (1, 171) 

 

В стихотворении "С поляны коршун поднялся..." (7, 

77) столь же отчетливо 

даны и трехчленность подъема (I - "С поляны коршун 

поднялся", II - "...к небу он взвился". III - "...ушел 

за небосклон"), и направление взгляда ("А я здесь в по- 

те и в пыли..."). 

Вершины деревьев, птицы и - метонимический символ - 

крылья выполняют роль среднего звена - медиаторов между 

земной поверхностью и небосводом, между тем как вершины 

гор и небесные светила - его синонимы. 

Интересно стремление Тютчева подчинить той же верти- 

кальной организации и те тексты интимной лирики, в ко- 

торых нет непосредственно пейзажа. В стихотворении "Она 

сидела на полу..." сюжетная схема дает носителя речи 

стоящим и героиню - сидящей перед ним на полу. Можно 

было бы ожидать направленности текста сверху вниз. Од- 

нако героиня как бы возвышается над своей собственной 

фигурой некоей душевной отрешенностью от реально-быто- 

вой ситуации: 

 

Брала знакомые листы 

И чудно так на них глядела, 

Как души смотрят с высоты 

На ими брошенное тело... 

 

Но если "точка зрения души" героини возвышается над 

бытовой, то "точка зрения души" автора простирается пе- 

ред ней ниц: 

 

Стоял я молча в стороне 

И пасть готов был на колени (1, 174). 

 

По схеме: земля - крылья - небо построено и стихот- 

ворение "Чему молилась ты с любовью...". Роль "пота и 

пыли" земли выполняет "толпа", пошлость людей. Ей про- 

тивостоят "живые крылья / Души, парящей над толпой" (1, 

145)'. Оптативная модальность стихотворения делает "не- 

бо" (то есть спасение от пошлости) недосягаемым, но 

подразумеваемым членом композиции. О вертикальной орга- 

низации стихотворения "Накануне годовщины 4 августа 

1864 г." нам уже приходилось писать2. 

Инверсией мотива полета у Тютчева выступает не мотив 

падения, столь существенный для "демонического" роман- 

тизма, а прижатость к земле "в прахе и пыли", невозмож- 

ность полета: 

 

Жизнь, как подстреленная птица, 

Подняться хочет - и не может... 

Нет ни полета, ни размаху - 

Висят поломанные крылья, 

И вся она, прижавшись к праху, 

Дрожит от боли и бессилья... (1, 193) 

 

При всем различии горизонтальной и вертикальной осей 

они в определенном отношении синонимичны. Уже в раннем 

переводе из "Фауста" Тютчев нашел формулу: 

 

Но сей порыв, сие и ввыспрь и вдаль стремленье... 

 

У всех людей оно в груди... (2, 92) 

 

При переводе с немецкого здесь произошел знамена- 

тельный сдвиг смысла - в немецком тексте: "DaB sein Ge- 

ful hinauf und vorwarts dringt..." "Vorwarts" - "впе- 

ред", а не "вдаль" (в семантику входит направление дви- 

жения, а не расстояние до цели). "Вперед" отсчитывает 

движение от того, кто движется, "вдаль" соотносит дви- 

жение с общей структурой мира, в частности - с точкой, 

в которой находится наблюдатель. 

Однонаправленное движение сменяется образом раздви- 

гаемой сферы. Не случайно в переводах из "Фауста" Тют- 

чев в монологе Духа Земли добавил отсутствующую в ори- 

гинале строку: "Вею здесь, вею там, и высок и глубок!" 

(2, 90). Отражение высоты в глубине, вертикали в гори- 

зонтали создает влекущий Тютчева образ "двойной бездны" 

- мира, открытого во все стороны по отношению к некоему 

центру. Ср. "Лебедь" (7, 26); "С неба звезды нам свети- 

ли, / Снизу искрилась волна" (1, 110); "Как опрокинутое 

небо, / Под нами море трепетало..." (1, 64); "И опять 

звезда ныряет / В легкой зыби невских волн" (7, 124). 

 

Небесный свод, горящий славой звездной 

Таинственно глядит из глубины, - 

 

 

 

В переводе из "Фауста" Тютчев дает точный перевод 

гётевского стиха "О da? kein Fliigel mich vom Boden 

hebt" - "О где крыло, чтоб взвиться вслед за ним". Стих 

этот, возможно, отозвался и в "Чему молилась ты с лю- 

бовью...". 

2 См. в наст. изд. "Анализ поэтического текста: 

Структура стиха". С. 178-192. 

 

 

И мы плывем, пылающею бездной 

Со всех сторон окружены (1, 29). 

 

"Я", окруженное со всех сторон "пылающею бездной", - 

вторая сторона высокой значимости границы, ибо "отгра- 

ниченность - безграничность" - две взаимосвязанные гра- 

ни единой оппозиции, внутри которой развертывается тют- 

чевская поэзия пространства. 

Совмещение различных вариантов инверсии в пространс- 

твенной ориентации с константностью некоей центральной 

точки пространства придает лирике Тютчева характерную 

объективность повествовательного тона, сентенциозность, 

при предельной субъективности содержания стихотворений. 

С этим можно сравнить особенность использования Тютче- 

вым местоимений, о чем уже говорилось. 

Отношение основной оппозиции "бытие - небытие" к 

пространственной модели Тютчева глубоко вариант(tm). 

Так, приближение жизни к своим границам может осмыс- 

ляться и как предельное наполнение, "двойное бытие", 

"две беспредельности" и столь же предельное опустошение 

на грани полного небытия ("не мертвец и не живой"). В 

равной мере концентрация ее в центре, в мире "я", может 

выразиться в жажде и любви, и самоуничтожения, и бытия, 

и небытия. 

Столь же сложна модель времени в поэтическом мире 

Тютчева. Проблема времени (не как философская, а в ка- 

честве глубинного психологического, в том числе и быто- 

вого, самоосмысления) для Тютчева в первую очередь свя- 

зана с двумя вопросами: памяти и реальности. Там, где 

нет памяти, нет и времени, и Природа, не имеющая памя- 

ти, не знает и понятия прошедшего времени. А с этим 

связана свобода от страха смерти - бич смертного чело- 

века. Реальность в мире Природы сконцентрирована в нас- 

тоящем: 

 

Весна... она о вас не знает... 

 

Цветами сыплет над землею, 

Свежа, как первая весна; 

Была ль другая перед нею - 

О том не ведает она: 

По небу много облак бродит, 

Но эти облака ея; 

Она ни следу не находит 

Отцветших весен бытия. 

Не о былом вздыхают розы 

И соловей в ночи поет; 

Благоухающие слезы 

Не о былом Аврора льет, - 

И страх кончины неизбежной 

Не свеет с древа ни листа: 

Их жизнь, как океан безбрежный, 

Вся в настоящем разлита (1, 96-97). 

 

С прямой противоположностью реальность человека сос- 

редоточена в способности памяти; теряя ее, человек те- 

ряет реальность своего бытия: "Душа 

 

 

См. в наст. изд. статью "Заметки по поэтике Тютчева". 

 

 

моя - Элизиум теней" (1, 66); "Ты взял ее, но муку 

вспоминанья, / Живую муку мне оставь по ней" (7, 197); 

 

Как ни тяжел последний час - 

 

Но для души еще страшней 

Следить, как вымирают в ней 

Все лучшие воспоминанья... (1, 211) 

Былое - было ли когда? (1, 70) 

 

Однако бытие в памяти не может полностью удовлетво- 

рить чувства реальности того, кто не жаждет "духов 

бесплотных сладострастья" и стремится быть причастным 

стихийной жизни Природы. В этом случае исчезновение 

вчерашнего дня, его нереальность ставит в мучительное 

недоумение: 

 

Что ныне - будет ли всегда?.. 

Оно пройдет - 

Пройдет оно, как все прошло, 

И канет в темное жерло 

За годом год (1, 70). 

 

Таким образом, оппозиция "время - безвременье" полу- 

чает в соотношении с "бытием - небытием" амбивалентные 

характеристики. Это отражается и на более частной анти- 

тезе: "история - отсутствие истории". С одной стороны, 

история занимает в сознании Тютчева очень значительное 

место. На идее - и, более того, чувстве - истории осно- 

вана вся политическая лирика Тютчева. Миссия России ви- 

дится им как миссия историческая - предначертание буду- 

щего, основанное на великом прошлом. 26 августа 1843 г. 

Тютчев пишет Эрнестине Федоровне о своем отъезде из 

Москвы: "Мне не нужно тебе говорить, что утром в день 

моего отъезда, приходившегося на воскресенье, после 

обедни был отслужен обязательный молебен, после чего мы 

посетили собор и часовню, в которой находится чудотвор- 

ный образ Иверской Божией Матери. Одним словом, все 

произошло по обрядам самого точного православия. И что 

же? Для того, кто приобщается к нему лишь мимоходом и 

кто прикасается к нему лишь постольку, поскольку это 

ему заблагорассудится, в этих обрядах, столь глубо- 

ко-исторических, в этом русско-византийском мире, где 

жизнь и обрядность сливаются и который столь древен, 

что даже сам Рим сравнительно с ним представляется но- 

вовведением, во всем этом, для имеющих в этих вопросах 

интуицию, открывается величие несравненной поэзии, та- 

кое величие, что оно покоряет самую отчаянную враждеб- 

ность. Ибо к чувству столь древнего прошлого неизбежно 

присоединяется предчувствие неизмеримого будущего". 

Однако в лирике Тютчева исторические воспоминания: 

замки рыцарей, развалины на берегах Рейна и Дуная, 

итальянские виллы, Рим, залитый лунным светом - появля- 

ются лишь на фоне западного пейзажа. Архитектурно-исто- 

рический пейзаж в "русском" цикле появляется лишь в 

связи с Царским Селом, которое ассоциируется с "петер- 

бургской", а не исторической Россией. Если в политичес- 

кой лирике и появляются врата Царьграда или св. София, 

то это политические символы, а не детали пейзажа. При 

этом характерно, что если архитектурно-политическая 

символика может означать вечность, то как детали реаль- 

ного пейзажа здания всегда выступают как руины, облом- 

ки, развалины и обозначают ушедшую жизнь. Время - такой 

же враг Тютчева, как и пространство, оно разъедает бы- 

тие, превращая его в небытие. 27 сентября он пишет из 

Дрездена: "Я нашел также в Дрездене колонию русских, 

которые все оказались моими родственниками или друзь- 

ями, но родственниками, которых я не видел более 20-и 

лет, и друзьями, имена которых я давно забыл. Это обс- 

тоятельство стоило мне еще нескольких неприятных впе- 

чатлении. Нашлась, между прочим, одна моя кузина, кото- 

рую я знал ребенком и которую застал теперь старухой. 

Она сестра одного из несчастных ссыльных в Сибирь, ко- 

торый самым романтическим образом женился на францужен- 

ке, и я принимал некоторое участие в устройстве этого 

брака. Теперь этот брат уже умер, жена его также, отца 

и матери тоже нет в живых... словом, все перемерли, а 

упомянутая мной кузина умирает от чахотки... Ах, как я 

стремлюсь уехать отсюда!" 

Оппозиция "человек (включенность во время, в исто- 

рию) - природа (вне времени, вечность, отсутствие исто- 

рии)", как и в других случаях, реализуется через всю 

гамму вариантов. 

 

Чудный день! Пройдут века - 

Так же будут, в вечном строе, 

Течь и искриться река 

И поля дышать на зное (1, 215). 

 

В этой перспективе история выступает как суетное и 

призрачное занятие людей, бессмысленное перед лицом 

равнодушной природы: 

 

От жизни той, что бушевала здесь, 

От крови той, что здесь рекой лилась, 

Что уцелело, что дошло до нас? 

 

Ей чужды наши призрачные годы... 

 

И перед ней мы смутно сознаем 

Себя самих - лишь грезою природы. 

Поочередно всех своих детей, 

Свершающих свой подвиг бесполезный, 

Она равно приветствует своей 

Всепоглощающей и миротворной бездной (1, 225). 

 

Для того чтобы стало очевидно, что колебания и вари- 

ации этой темы, о чем речь пойдет ниже, не могут быть 

приписаны эволюции, а отражают органическую для Тютчева 

тенденцию мысленно перебегать с одного полюса структур- 

ной оппозиции на другой, следует вспомнить, что приве- 

денная выше интерпретация как бы окаймляет творчество 

поэта: "От жизни той, что бушевала здесь..." датируется 

1871 г., но еще в 1830 г. было написано стихотворение 

"Через ливонские я проезжал поля...", сходное даже по 

композиции и завершающееся утверждением: 

 

 

1 Характерно, что отрицание истории сливается с ут- 

верждением призрачности самой категории времени. 

 

Но твои, природа, мир о днях былых молчит 

С улыбкою двусмысленной и тайной (7, 37). 

 

Однако внутри этой обрамляющей композиции мы можем 

найти тексты с иными ценностными установками. Бессмер- 

тие и вечность, поскольку они приписываются бессозна- 

тельной стихии, неожиданно отождествляются с бессозна- 

тельностью и стихийностью толпы. Тогда появится образ 

"бессмертной пошлости людской". Это шокирующее соедине- 

ние не было, однако, беспрецедентным: в "Осени" Бара- 

тынского отзыв океана на порывы бури уже сравнивался с 

тем, что "толпы ленивый ум / Из усыпления выводит / 

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум". Одновременно в 

стихотворениях "Цицерон" и "Два голоса" история тракту- 

ется как зрелище богов, а во втором один из голосов ут- 

верждает зависть олимпийцев тем, чей подвиг в "От жизни 

той, что бушевала здесь..." был назван "бесполезным". 

Наконец, в стихотворении "Как неожиданно и ярко..." 

прекрасное как в природе, так и в жизни людей выступает 

как мгновенное. Здесь уже не "пройдут века, так же бу- 

дет...", а "Оно дано нам на мгновенье, / Лови его - ло- 

ви скорей!" (7, 204). Восприятие радуги как символа 

мгновенности в природе особенно значимо, так как в при- 

вычной символике ей устойчиво приписывается значение 

вечного договора (в иных системах - союза) неба и зем- 

ли. 

Частью отношения ко времени является семантика еди- 

ниц его измерения - часов, минут, циклической смены 

дней и ночей. Семантика этих элементов также отличается 

у Тютчева большой напряженностью. 

Бой часов по традиции, идущей от Юнга и Державина, 

воспринимался как "глагол времен" (выступая как синоним 

ударов колокола). С ним связывалась семантика бега вре- 

мени и неизбежности смерти. К общим мотивам предроман- 

тической ночной поэзии Тютчев, переводя их на язык сво- 

ей поэтики, прибавляет представление об однообразии ха- 

оса ("часов однообразный бой"). Формула "язык для всех 

равно чужой и внятный каждому" (1, 18) - это то же са- 

мое, что "странный голос", который "понятным сердцу 

языком" твердит "о непонятной муке" (7, 57). Но эта 

единая формула означает в первом случае бой часов, во 

втором - голоса природного хаоса. Энтропия однообразно- 

го повторения и бесформенность сил, лишенных внутренней 

энтелехии, у Тютчева оказываются не антонимами, а сино- 

нимами. 

День и ночь включены в поэзии Тютчева в парадигму 

"Юг - Север", "лето - зима", "свет - тьма", "бытие - 

небытие". Однако тема ночи на этом фоне значительно ус- 

ложнена и не полностью вписывается в данную парадигму. 

Особенно же существенными для Тютчева оказываются на 

часовом циферблате критические часы перелома - полдень 

и полночь. В этот момент время как бы останавливается и 

человек вырывается из субъективности своего времени в 

безвременность Природы. Таково стихотворение "Полдень", 

создающее образ дремотного состояния мира и остановив- 

шегося времени. Кстати, и образ дремоты, связанный у 

Тютчева с двойным (переходным) состоянием, может полу- 

чать двойное истолкование: дремота - оцепенение, свя- 

занное с избытком сил, истомой их переполненности, пол- 

нота бытия перед бурным его проявлением ("Дремотою об- 

веян я - /О время, погоди!" - 1, 

160); ср. переход: "С какою негою" "твой страстный взор 

изнемогал на нем!", "Бессмысленно-нема", "Вдруг от из- 

бытка чувств, от полноты сердечной" "ты повергалась 

ниц". Другая интерпретация дремоты - замирание, ущерб- 

ность жизни, также переходное состояние, но от бытия к 

уничтоженью ("Обвеян вещею дремотой, / Полураздетый лес 

грустит" - /, 128). Но обе дремоты имеют общее: не при- 

надлежа ясному дневному сознанию, но и не являясь пол- 

ностью бессознательными, они - область столкновения 

двух неясных сознании и поэтому, сродни "бреду проро- 

ческих духов", таят в себе нечто вещее: 

 

Есть некий час в ночи всемирного молчанья, 

И в оный час явлений и чудес 

Живая колесница мирозданья 

Открыто катится в святилище небес (1, 17). 

 

Таким же промежуточным состоянием является и "бред 

пророческих духов". Именно это переходное, пограничное 

состояние дает полноту бытия и сопричастность "двум 

беспредельностям", образует поэтический идеал, образцом 

которого становится Гёте: 

 

На древе человечества высоком 

Ты лучшим был его листом, 

Воспитанный его чистейшим соком, 

Развит чистейшим солнечным лучом! 

С его великою душою 

Созвучней всех на нем ты трепетал! 

Пророчески беседовал с грозою 

Иль весело с зефирами играл! (1, 49) 

 

Уже срединное положение "на древе" - между небом и 

почвой - соединяет два крайних положения. Это же под- 

черкивает слияние "чистейших соков", подымающихся от 

корней, и "чистейших солнечных лучей", падающих с зени- 

та. В нем сливаются "гроза" и "зефиры". 

Поэтичными у Тютчева могут оказаться и напряженный 

порыв к беспредельности, к "древнему хаосу", и творчес- 

кий переход из одной формы жизни в другую, и полнота 

срединного состояния. При кажущемся отличии у них есть 

общая черта - насыщенность бытия, концентрированность 

жизни. Связь понятия времени и бытия проявляется в том, 

какое место в лирике Тютчева занимает возраст. Здесь 

оппозиция приобретает характер совпадения или расхожде- 

ния возраста человека с возрастом окружающего (мира, 

природы, поколения, других людей). Соответственно чело- 

век может жить как бы в своем или чужом времени: "Об- 

ломки старых поколений, / Вы, пережившие свой век!" (1, 

65). Но и эта ситуация может давать двойную возмож- 

ность: взлет уходящей жизни ("Последняя любовь") - "Я 

просиял бы - и погас!" (1, 47) или медленное ее истоще- 

ние ("Когда дряхлеющие силы..."). 

Эта возможность разнообразных наполнений времени в 

пределах общей оппозиции "реальное - ирреальное" созда- 

ет исключительное разнообразие временных сдвигов, часто 

в пределах одного и того же текста. 

 

Я помню время золотое, 

Я помню сердцу милый кран. 

День вечерел; мы были двое; 

Внизу, в тени, шумел Дунай. 

И на холму, там, где, белея, 

Руина замка вдаль глядит, 

Стояла ты, младая фея, 

На мшистый опершись гранит. 

Ногой младенческой касаясь 

Обломков груды вековой; 

И солнце медлило, прощаясь 

С холмом, и замком, и тобой. 

И ветер тихий мимолетом 

Твоей одеждою играл 

И с диких яблонь цвет за цветом 

На плечи юные свевал. 

Ты беззаботно вдаль глядела... 

Край неба дымно гас в лучах; 

День догорал; звучнее пела 

Река в померкших берегах. 

И ты с веселостью беспечной 

Счастливый провожала день; 

И сладко жизни быстротечной 

Над нами пролетала тень (1, 56). 

 

Стихотворение начинается словами "я помню", задающи- 

ми временной разрыв между настоящим временем монолога и 

находящейся в прошедшем картиной, составляющей содержа- 

ние стихотворения. Но сама эта картина принадлежит нес- 

кольким временным пластам. Прежде всего дано противо- 

поставление древнего (вечного) - "руина замка", "мшис- 

тый гранит", "обломки груды вековой" и юности ("младая 

фея", "ногой младенческой касаясь..."). При этом, пос- 

кольку юность дана не в настоящем, а в остановленной во 

времени - как стоп-кадр - картине прошлого, как сущест- 

вующая в реальности памяти, то антитеза "древность - 

юность" не выделяет признаков: "устойчивость - быстро- 

летность". Вечной древности противопоставлена вечная 

юность. Другой временной пласт в этой картине образован 

отношением: героиня - вечер, заходящее солнце. Момент 

остановленного ("солнце медлило", переходя ото дня к 

ночи) организован по вертикали: внизу уже ночь ("Внизу, 

в тени, шумел Дунай") с характерной для ночной картины 

Тютчева сменой цвета звуком ("звучнее пела / Река в по- 

меркших берегах"), но вокруг героини вечная весна ("яб- 

лонь цвет") и остановленный день. 

И все же конец стихотворения говорит о неизбежности 

наступления вечера. Последняя часть стихотворения начи- 

нается строкой: 

 

Ты беззаботно вдаль глядела... 

 

В отношении к предшествующему тексту "вдаль" может 

быть понято как пространственное направление: взгляд на 

"край неба", который "дымно гас в лучах". Но эпитет 

"беззаботно" подсказывает и иное наполнение: взгляд в 

будущее. Здесь активизируется значение "веселья", "бес- 

печности" и "быстротечности". Но еще важнее другое: 

последние две строфы обращены в будущее, которое для 

первой строфы - настоящее, а настоящее всей этой карти- 

ны оказывается прошлым. А то, что это прошлое, которое 

еще не знает, что оно прошлое, и которому неизвестно 

его будущее, названо "время золотое", бросает на "без- 

заботно", "с веселостью беспечной" ожидаемое будущее 

тень горького разочарования. 

Сложное переплетение времен создает как бы узор ков- 


Страница 67 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66  [67]  68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты