Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Инстинкт пророчески-слепой - 

Они им чуют, слышат воды 

И в темной глубине земной... (1, 189) 

 

Наконец, стихотворение "Сон на море" (7, 51) предс- 

тавляет собой как бы своеобразную билингву; два моноло- 

га - хаотический монолог бури и гармонический монолог 

сна, - оба принадлежащие и природе, и человеку, развер- 

тываются параллельно и, переплетаясь, образуют своеоб- 

разный диалог. 

Стихотворение строится как разговор "двух беспре- 

дельностей", причем обе стихии существуют и вне и внут- 

ри лирического "я": "две беспредельности были во мне" 

(курсив мой. - Ю. Л.). "Мир сна характеризуется атрибу- 

тами неподвижности и немоты", - пишет современный исс- 

ледователь. Язык хаоса - это "хаос звуков", это звуча- 

щий язык; скалы звучат, как кимвалы, ветры окликаются, 

валы поют, пучина грохочет. Все это складывается в еди- 

ный "волшебника вой" и о чем-то повествует. Ср.: "О чем 

ты воешь, ветр ночной?" Вопрос был бы бессмыслен, если 

бы подразумевалось, что вой ветра не есть речь стихии. 

Но "страшные песни" "про древний хаос, про родимый" о 

чем-то гласят для тех, кто может понять их язык. И не 

случайно о них говорится в терминах нарративного обще- 

ния: 

 

Понятным сердцу языком 

Твердишь о непонятной муке... 

 

Как жадно мир души ночной 

Внимает понести любимой (7, 57; курсив мой. - Ю.Л.). 

 

Зато этот мир не имеет ни одного зрительного или 

цветового признака. Язык зрительных образов отдан "вол- 

шебно-немому" миру сна, который своей огневицей проти- 

востоит "гремящей тьме" хаоса. Хаос обладает большей 

материальной реальностью, но гармонический мир наделен 

высшей реаль- 

 

 

Исупов К. Г. Онтологические парадоксы Ф. И. Тютче- 

ва: "Сон на море" // Типологические категории... С. 23. 

См. тут же ряд других проницательных наблюдений. 

 

ностью, в которой конструкция всегда превосходит дест- 

рукцию. А в мире сна подчеркнута именно конструктив- 

ность. Не случайно здесь на равных основаниях выступают 

создания человеческого гения: "сады-лавиринфы, чертоги, 

столпы" и создания творческой силы природы ("зрел тва- 

рей волшебных, таинственных птиц"). Сон соединяет "ра- 

зумный гений человека" с "творящей силой естества". 

Двойная природа человека и универсума может получать 

в художественном языке Тютчева и другую интерпретацию 

как антитеза земного и небесного, "вещей души" и "серд- 

ца, полного тревоги" (7, 163). В этом аспекте небесное 

получает признак высшей реальности, а земное - мгновен- 

ности и хрупкости. Растворение в небесном - не исчезно- 

вение, а усиление подлинного бытия. Однако и здесь воз- 

можны варианты - мучительное разъединение человека с 

самим собой "на пороге / как бы двойного бытия" (1, 

163) или страстная привязанность именно к мгновенному. 

Присутствующий чаще всего в такой интерпретации элемент 

смирения частного перед общим роднит ее с другим важным 

противопоставлением: индивидуальное ("западное") - на- 

циональное (русское, христианское). Это такие стихотво- 

рения, как "Умом Россию не понять...", "Эти бедные се- 

ленья...". Первое из них варьирует альтернативу, пред- 

ложенную Тютчевым в споре с Шеллингом: "Надо прекло- 

ниться перед безумием креста или все отрицать". Но Тют- 

чев, при всей сложности его мировоззрения и даже при 

его увлечении столоверчением, не был ни мистиком, ни 

иррационалистом. В его политических стихотворениях ра- 

ционально-историософических, кабинетного толка размыш- 

лений больше, чем мистического экстаза. В письме Эрнес- 

тине Федоровне от 13 апреля 1854 г. он с четкостью от- 

работанного и дисциплинированного ума формулировал свои 

убеждения в этом вопросе: "...православная церковь, 

славянство и Россия - Россия, естественно включающая в 

свою собственную судьбу оба первые понятия". Характерно 

ироническое отношение Тютчева (соединенное с глубокой 

симпатией), которое он питает к славянофилам. В письме 

жене от 6 июня 1858 г.: "Я только что расстался с об- 

ществом очень умных и особенно многоречивых людей, соб- 

равшихся у Хомякова. Это всё повторение одного и того 

же". Тютчеву культурно и психологически ближе Вяземский 

и даже идейный противник Чаадаев. Конечно, поэтический 

мир не адекватен культурной ориентации личности поэта, 

а тем более его вкусам и бытовым привычкам. Но и полное 

несоответствие этих сторон единой личности - явление 

редкое и всегда болезненное, абсолютизировать которое 

опасно. Очень точно формулировал позицию Тютчева хорошо 

знавший его Вяземский в письме Жуковскому от 20 июля 

1847 г.: "Наконец, вероятно, объяснилася для тебя за- 

гадка моя о Тютчеве, и ты виделся с ним. Вот тоже про- 

сится охотно в руссословы, а сам только и дышит и дви- 

жется, что западом. Для него день без чтения иностран- 

ных газет - день пропащий. Но у этого руссословие зак- 

лючается в распространении нашего политического влады- 

чества. Это знамя, под которое хочет он завербовать на- 

роды и укрепить за нами еще кое-что из земного шара. 

Сбыточны ли или нет эти притязания, желательны ли или 

нет, это другое дело, но, по крайней 

мере, цель ясна и положительна". Даже И. С. Аксаков в 

своей ценной, но весьма тенденциозной биографии не мог 

скрыть отчужденности Тютчева-человека от мира русской 

деревни. А строка в стихотворении "Итак, опять увиделся 

я с вами...", посвященном родному Овстугу: "Места неми- 

лые, хотя родные" - звучала настолько шокирующе, что 

Тургенев счел необходимым заменить ее на "Места печаль- 

ные, хоть и родные" (1, 107 и 248). Можно было бы при- 

вести многочисленные примеры из писем Эрнестине Федо- 

ровне, восторженных по отношению к баденской или швей- 

царской природе (письма от 22 июля 1847 г. и другие). 

("Какая красивая страна! Но смешно стараться передать 

это словами. Это все равно, что пробовать рассказать 

музыку".) Пейзажи эти волнуют его "западную жилку" 

(fibre occidentale). И одновременно в письме от 22 мар- 

та 1853 г.: "Грустная вещь - страна, в которой только 

облака могут напомнить горы". И дальше: "Какая грустная 

страна, которую я проехал (от Варшавы до Петербурга. - 

Ю. Л.), и как мог великий поэт, создавший Риги и Же- 

невское озеро, подписать свое имя под подобными низмен- 

ностями" (в подлиннике игра слов: "pareilles platitu- 

des" - такими плоскостями, пошлостями). Те же настрое- 

ния можно встретить и в поэзии. Например, "На возврат- 

ном пути": 

 

Родной ландшафт... Под дымчатым навесом 

Огромной тучи снеговой 

Синеет даль - с ее угрюмым лесом, 

Окутанным осенней мглой... 

 

Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья - 

Жизнь отошла - и, покорясь судьбе, 

В каком-то забытьи изнеможенья, 

Здесь человек лишь снится сам себе, 

Как свет дневной, его тускнеют взоры, 

Не верит он, хоть видел их вчера, 

Что есть края, где радужные горы 

В лазурные глядятся озера... (1, 178-179) 

 

Показательно, что это стихотворение было написано 

приблизительно в то же время, что и "Эти бедные се- 

ленья...", и оба вошли в издание 1868 г. - Тютчев не 

видел здесь противоречия. Как и в других случаях, его 

поэтический язык был широк и подвижен и давал возмож- 

ность в разных стихотворениях варьировать - до противо- 

положного - точки зрения. 

Бытие всегда есть бытие в пространстве и времени, и 

пространство и время (как заметил еще Б. М. Эйхенбаум) 

- коренные характеристики поэтической онтологии Тютче- 

ва. Эти категории не были для Тютчева философскими абс- 

тракциями, а входили в его непосредственное каждоднев- 

ное жизненное самоощущение, переживались им как бытовая 

реальность. Ощущение это было тем сильнее, что Тютчев 

не относил, как это делает большинство людей, прост- 

ранство и время к естественным и, следовательно, неза- 

мечаемым категориям бытия. Само наличие их причиняло 

ему вполне реальное и ощутимое страдание. 26 июля 1858 

г. он писал Э. Ф. Тютчевой: 

 

 

Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник. 

1979. Л., 1980. С. 58. 

 

 

"Никто, я думаю, не ощущал больше, чем я, свое нич- 

тожество перед лицом этих двух деспотов и тиранов чело- 

вечества: времени и пространства". Здесь - существова- 

ние в этой точке и в это мгновение - единственное для 

Тютчева бесспорное доказательство своего бытия. Поэтому 

протяженность времени и пространства становится синони- 

мом небытия. 

 

Que 1'homme est peu reel qu'aisement il s'efface! - 

Present, si peu de chose, et rien quand il est loin, 

Sa presence, ce n'est qu'un, point, 

- Et son absence - tout 1'espace (2, 242). 

 

Характерные для традиции русской поэзии символы - 

равнина и дорога - вызывают у Тютчева ужас. Русская ли- 

тература первой половины XIX в. могла бы составить це- 

лую антологию, в которую вошли бы и дорожные стихи Пуш- 

кина, и лирические отступления Гоголя, и "Родина" Лер- 

монтова, и "Коляска" Вяземского и многое другое. Соеди- 

нение мотивов дороги (коляски, кибитки, телеги) и окру- 

жающей шири полей - отличительный признак этой поэти- 

ческой темы. Но напрасно было бы искать имя Тютчева в 

такой антологии. Простор степей его не прельщает. В 

1842 г. он пишет жене: 

"Краков понравился бы тебе Он представляет 

также последний живописный пункт для путешественника, 

отправляющегося на восток, так как сейчас же после это- 

го города начинается грозная равнина - скифская равни- 

на, так часто пугавшая тебя на моей рельефной карте, 

где она занимает такое огромное пространство. И дейс- 

твительно она не более приятна". Он с ужасом пишет о 

тяготах дорожной езды по этим равнинам. Это заставляет 

его, несколько неожиданно, почти с нежностью отзываться 

о железных дорогах. Захлопнутое пространство железнодо- 

рожного вагона ему противно. 8 августа 1846 г. он пишет 

Эрнестине Федоровне: "Это ужасно быть заключенным три 

дня и три ночи в катящейся коробке. Тогда сознаешь всю 

свою глупость". Но в другом письме он признается, что 

"движение железнодорожного поезда" приводит его "в са- 

мое сентиментальное настроение, похожее на сновидение": 

"Надо сознаться, что этот пар - великий чародей; мину- 

тами движение столь быстро, что в такой мере поглощает 

и уничтожает пространство, что в душе невольно шевелит- 

ся некое чувство гордости" (27 сентября 1840 г.). Из 

более позднего письма: "Железные дороги, соединенные с 

хорошей погодой, представляют собой нечто подлинно оча- 

ровательное. Можно переноситься к одним, не расставаясь 

с другими. Города подают друг другу руку" (7 июля 1847 

г.). Если вспомнить, что для Тютчева разлука - "это как 

бы сознательное небытие" (13 октября 1842 г.), то оче- 

видно, что уничтожение пространства (образ городов, 

взявшихся за руки!) есть одновременно уничтожение раз- 

луки и усиление тем самым чувства бытия. И еще раз в 

письме от 22 июля 1847 г.: "Нет, не будем бранить же- 

лезную дорогу. Это чудесное изобретение. Для меня 

же особенно благодетельно то, что она успокаивает мое 

воображение относительно моего самого ужасного врага - 

пространства, этого отвратительного пространства, кото- 

рое затопляет и уничтожает вас на обыкновенных доро- 

гах". 

А. С. Хомяков в стихотворении "Степи" писал востор- 

женно: 

 

Куда ни взглянешь, нет селенья, 

Молчат безбрежные поля, 

И так, как в первый день творенья, 

Цветет свободная земля. 

 

Поэзия больших пространств не чужда Тютчеву, но дос- 

таточно обратиться к стихотворению "Русская география", 

чтобы почувствовать разницу. 

 

Семь внутренних морен и семь великих рек... 

От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, 

От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная... (2, 118) 

 

Хомякова восторгает безграничность простора, Тютчева 

- простор границы. Именно граница является предметом 

его стихотворения: "Но где предел ему? и где его грани- 

ца?" (2, 118). Это глубоко знаменательно. Чтобы понять 

смысл этого различия, следует вникнуть в глубокое не- 

совпадение для Тютчева понятий хаоса и небытия. Хаос, 

буйство стихийных сил, ломка и беспорядок могут высту- 

пать у Тютчева как творческое и плодотворное начало. 

Небытие - разрушительно и всепоглощающе. Решающий приз- 

нак небытия - отсутствие формы (бесформенность) в арис- 

тотелевском и кантовском смысле (то есть отсутствие 

структуры, непросветленность, энтропия). Поэтому бес- 

форменное пространство - безграничная степь, "скифская 

равнина" - небытие. Она поглощает, топит, обращает в 

ничто. Государство - это форма пространства в стихотво- 

рении "Русская география", его политическая и провиден- 

циональ-ная идея, реализуемая в форме границ. 

Понятие формы, оформленности - ключ, который сводит 

категорию пространства к категории бытия. Это же прида- 

ет особый смысл тютчевскому пейзажу. С одной стороны, 

он всегда конкретен в своей географической приурочен- 

ности, с другой - возведен к самым общим принципам ми- 

росозерцания, поскольку конкретность места на географи- 

ческой карте, обладание именем собственным (наименован- 

ность) также являются частями формы пространства. 

Кроме отграниченности, пространство Тютчева характе- 

ризуется направленностью, ориентированностью. Оно всег- 

да направлено откуда-то и куда-то. Наиболее значимые 

ориентации - горизонтальная и вертикальная. Основная 

ориентация горизонтального пространства Тютчева: Север 

- Юг. В самом приближенном виде югу соответствует 

жизнь, движение, интенсивность бытия, северу - сон, 

постепенное замирание, ослабление бытия вплоть до пол- 

ного перехода в небытие. В ряде текстов антитеза эта 

выражена непосредственно ("Глядел я, стоя над Не- 

вой...", "Вновь твои я вижу очи..." и другие). Здесь 

"Север-чародей", "север роковой", "в мертвенном покое" 

(1, 101) кажется "сновиденьем безобразным" (7, 111). Юг 

- родина. Здесь напрашивается сравнение с известным 

местом из письма Гоголя Жуковскому из Рима от 30 октяб- 

ря 1837 г. У Тютчева: 

 

Воскресает предо мною 

Край иной - родимый край - 

 

 

1 Хомяков А. С. Стихотворения и драма. Л., 1969. С.76-77. 

 

 

Словно прадедов виною 

Для сынов погибший рай... (1, 111) 

 

У Гоголя: "...полетел в мою душеньку, в мою красави- 

цу Италию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! 

Я родился здесь. - Россия, Петербург, снега, подлецы, 

департамент, кафедра, театр - все это мне снилось (ср. 

у Тютчева: "Здесь человек лишь снится сам себе"; 7, 

179. - Ю. Л.). Я проснулся опять на родине". Для Тют- 

чева указание на родство несет семантику таинственных 

связей между внутренним миром человека и окружающими 

его стихиями. Однако здесь она осложнена намеком на 

итальянское происхождение предков, с одной стороны, и 

мистической семантикой (ср. упоминание "погибшего рая") 

подлинной - потусторонней - родины человека ("святая 

родина, где жило упованье" Жуковского). Отсюда и срав- 

нение "как божества родные" (7, 20). 

Юг и Север Тютчев неизменно пишет с заглавной буквы, 

подчеркивая символический для него смысл этих понятий. 

Характеристики Юга: "лазурь небесная смеется" (7, 19); 

"над виноградными холмами / Плывут златые облака" (7, 

67); "...небо здесь к земле так благосклонно!" (7, 90); 

"Юг блаженный" (7, 92); "На золотом, на светлом Юге" 

(7, 93); "Туда, туда, на теплый Юг" (7, 101). Характе- 

ристики Севера: "...так вяло свод небесный / На землю 

тощую глядит" (7, 31); "Кустарник мелкий, мох седой / 

Как лихорадочные грезы / Смущают мертвенный покой" (7, 

31); "Бесцветный грунт небес, песчаная земля" (7, 37). 

Песчаная земля, песок обычно в поэзии связываются со 

смысловыми гнездами "пустыня", "восток", "юг" (ср. у 

Лермонтова: "В песчаных степях аравийской земли..."). У 

Тютчева песок отождествляется с бесплодием и парадок- 

сально делается признаком северного пейзажа: "Песок сы- 

пучий по колени / Какие грустные места!" (7, 38). 

Север отождествляется с "сновиденьем безобразным", это 

"Север роковой", он - колдун, усыпляющий природу, - 

"чародей всесильный" (7, 93), "О Север, Север-чародей / 

Иль я тобою околдован?" (7, 100). Юг получает признаки 

дня: шум, яркость, жар, а Север - ночи. 

 

Вновь твои я вижу очи - 

И один твой южный взгляд 

Киммерийской грустной ночи 

Вдруг рассеял сонный хлад... (1, 111) 

 

Однако в данном случае мы сталкиваемся со смысловой 

инверсией: Юг может интерпретироваться как полюс зла. 

Особенно знаменательно стихотворение "Malaria". Здесь 

сконцентрированы все признаки Юга: "радужные лучи", 

"высокая, безоблачная твердь", "теплый ветр", "запах 

роз" - "и это все есть Смерть!" Типичные признаки Юга и 

Дня могут попадать в поле негативных оценок (Север ни- 

когда не попадает в аксиологически положительное по- 

ле!2): 

 

 

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: [В 14 т. М.], 1952. 

Т. 11. С. 111. 

2 Стихотворения типа "Эти бедные се- 

ленья..." включены в оппозицию "Россия - Запад", но 

нейтральны по отношению к антитезе "Север - Юг", кото- 

рая применительно к ним просто не значима. 

 

О, как пронзительны и дики, 

Как ненавистны для меня 

Сей шум, движенье, говор, крики 

Младого, пламенного дня!.. 

О, как лучи его багровы, 

Как жгут они мои глаза!.. (7, 65) 

 

Почти дословное повторение этих мотивов в стихотво- 

рении 

 

О, этот Юг, о, эта Ницца! 

О, как их блеск меня тревожит! (1, 193) - 

 

доказывает, что узко биографическое толкование не 

исчерпывает смысла последнего. 

\ В порядке такой же смысловой инверсии "песок" мо- 

жет сделаться деталью тютчевского южного пейзажа, если 

в нем надо подчеркнуть бесплодность: так, в стихотворе- 

нии "Безумие" рядом с "землею обгорелой", уравнением 

небесного свода с дымом, "под раскаленными лучами" 

солнца - в этом уникальном для Тютчева пейзаже - появ- 

ляются и "пламенные пески" (7, 34). 

У оппозиции "Север - Юг" есть еще одна важная харак- 

теристика: Север почти всегда ориентирован горизонталь- 

но, на плоскости, Юг имеет вертикальную ориентацию. Та- 

кую же ориентацию имеет и лето. Но если в пейзаже Юга 

взор автора движется снизу вверх к горным вершинам, то 

в летнем пейзаже эту роль играют птицы. 

Отсюда можно было бы сделать вывод, что горизонталь- 

ная ориентированность и расширение горизонтальной по- 

верхности должны получать в системе Тютчева отрицатель- 

ную оценку. Однако это не так. Мы многократно встречаем 

в текстах Тютчева положительные образы простора, расши- 

ренного пространства. Но, как нам уже приходилось отме- 

чать, это будет расширяющееся, но ограниченное прост- 

ранство. В этом отношении характерно, что молния у Тют- 

чева неизменно предстает не в образе небесной стрелы, 

направленной сверху вниз, а в виде окружности, опоясы- 

вающей небосвод: 

"Словно молнией небесной / Окинешь целый круг" 

(7, 85); "Небо молнией летучей / Опоясалось кругом..." 

(7, 59). Образ круга настойчиво повторяется Тютчевым: 

"Вечер пламенный и бурный / Обрывает свой венок..." (1, 

127). Даже время (подробнее об этой проблеме см. ниже), 

когда эта трагическая для Тютчева категория получает 

положительное звучание, вдруг теряет линейность и 

предстает в образе кругового хоровода: 

 

Весна идет, весна идет! 

И тихих, теплых, майских дней 

Румяный, светлый хоровод 

Толпится весело за ней (7, 45). 

 

Любимые образы - "солнца шар" (7, 16); "шар 

земной" (7, 29); 

"Колесница катится" (7, 17); "круглообразный 

светлый храм" (7, 67); 

"с земного круга" (7, 9); "звездные круги" (7, 129); 

"в кругу убийственных забот" (7, 109); "круг волшебный" 

(2, 89). Характерно пристрастие Тютчева к глаголам (и 

производным от них) со значением охвата, окружения (со- 

ответственно с приставками о и об): объять, обнимать 

(/, 29, 74, 109, 177; 2, 72), окружить (2, 72), обхва- 

тить, охватить (/, 156, 180, 182; 2, 142), окутать (7, 

178), окаймить (106), обвеять, овеять (7, 109, 128, 

134, 160; 2, 72, 73, 137, 188), опоясать (7, 59), обхо- 

дить со всех сторон (2, 72, 73, 194). Ср. тот же смыс- 

ловой оттенок в: "Крылом своим меня одень..." (7, 141), 

"всеобъемлющее море" (7, 130). 

Особая конструирующая роль границы в поэтическом 

сознании Тютчева подтверждается тем, что ограниченность 

пространства, расширяющегося и сужающегося до пределов 

отдельного "я" ("Silentium!"), выдает лишь варианты 

единого смыслового знака. Символика границы для Тютчева 

универсальна и объединяет и философскую, и политическую 

поэзию (образ стены): 

"Славянам" (2, 194), "Там мир как за оградой", "Бай- 

рон" (2, 73). Особенно существенным является для Тютче- 

ва момент, когда конструирующая граница пересекает мир, 

деля его на две части, а поэтическое "я" оказывается 

расположенным на границе, принадлежа одновременно обоим 

пространствам, "на пороге / Как бы двойного бытия" (7, 

163). Структурная напряженность такой ситуации связана 

с тем, что между границей поэтического мира и ее цент- 

ром существует нерасторжимая корреляция. В центре смыс- 

лового пространства располагается "я" повествователя. 

Именно его сущность и точка зрения определяют природу 

поэтического пространства и характер его границ. И об- 

ратно: природа замкнутого пространства определяет место 

повествователя и направленность его точки зрения. Одна- 

ко парадоксальная способность Тютчева разделять "я" на 

того, кто смотрит, и на того, на кого смотрят ("И наша 

жизнь стоит пред нами, / Как призрак..." (7, 18), "Мой 

детский возраст смотрит на меня" (7, 107), менять мес- 

тами местоимения' приводит к уникальному в лирике сов- 

мещению центра пространства и его границы. 

В целом для Тютчева все же характернее расширяющее- 

ся, а не сужающееся пространство. С этим связана особая 

роль вертикальной ориентации поэтического мира Тютчева. 

При этом, если художественному миру Лермонтова и Гоголя 

свойственна векторная направленность вертикальной оси 

сверху вниз, то в тютчевской поэзии точка зрения текс- 

та, как правило, движется снизу вверх: 

 

Над виноградными холмами 

Плывут златые облака... 

 

Взор постепенно из долины, 

Подъемлясь, входит к высотам 

И видит на краю вершины 

Круглообразный светлый храм (7, 67). 

 

Низ: 

 

И между тем как полусонный 

Наш дольний мир, лишенный сил, 

Проникнут негой благовонной, 

Во мгле полуденной почил... 

 

 

1 См. в наст. изд. статью "Заметки по поэтике Тютчева". 

 

 

Верх: 

 

Горe, как божества родные, 

Над издыхающей землей 

Играют выси ледяные 


Страница 66 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65  [66]  67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты