Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

полное уничтожение "человеческого Я": 

 

Утратив прежний образ свои, 

Все - безразличны, как стихия, - 

Сольются с бездной роковой!.. (1, 130) 

 

Промежуточные звенья заполняются рядом символических 

образов: дремотой, сном. Особенно велика и разнообразна 

сфера сна (сон как область соприкосновения со стихией; 

граница сознательного бытия относится к другому смысло- 

вому гнезду). Это и "дремота жаркая" (7, 25), но полная 

замершей на время жизни, и "бред души, встревоженной во 

сне" (7, 52), "сон полумогильный" (/, 125), "подо ль- 

дистою корой / Еще есть жизнь" (/, 58); "Отрадно спать, 

отрадней камнем быть" (/, 164) - вплоть до представле- 

ния о своем бытии как о существующем лишь в чьем-то 

сне: 

 

...мы смутно сознаем 

Самих себя - лишь грезою природы... (1, 225) - 

 

или в туманной мечте: 

 

И наша жизнь стоит пред нами, 

Как призрак, на краю земли (1, 18). 

 

К этому же тяготеют "лихорадочные грезы" природы (7, 

31) и жизнь, которая "грустно тлится" (1, 47). 

Итак, один из доминирующих признаков бытия лежит в 

пространстве "жизнь - отсутствие жизни", полнота жизни 

и ущербность. В этом смысловом пространстве перемещают- 

ся конкретные тексты, вступая в сложную игру с нормами 

заданного языка, причем особенность поэтики Тютчева 

заключается в широкой вариативности оценки: то, что в 

одном тексте выступает как отрицательное, в каком-либо 

другом наверняка получит противоположную оценку. 

 

 

Разрыв в пространстве синонимичен разрыву во вре- 

мени: им противостоит пересечение "здесь" и "сейчас", 

окруженное безднами "двух или трех дней" и пространс- 

твом "иных миров". 

2 Тютчев Ф. И. Лирика: В 2 т. М., 1966. Т. 1. С. 59. 

В дальнейшем ссылки на это издание приводятся в тексте 

с указанием тома и страницы. 

 

Стихотворение "В душном воздухе молчанье..." (1, 59) 

посвящено полноте льющегося через кран бытия. Стихотво- 

рение симметрично разделено на две части, каждая из ко- 

торых рисует момент затишья, происходящего от перепол- 

ненности готовых прорваться жизненных сил, момент перед 

грозой. Уместно при этом вспомнить, что одна из функций 

образа грозы, бури у Тютчева связана с символикой об- 

новления и воскресения, перехода достигшего полноты бы- 

тия из состояния дремоты к жизни. Символ этот имеет для 

Тютчева универсальное значение и не ограничивается сфе- 

рой природной жизни. Так, под впечатлением событий в 

Севастополе 20 июня 1855 г. он пишет Эрнестине Федоров- 

не из Петербурга: "...эта невероятная и шутовская неле- 

пица должна скоро кончиться нельзя, одним словом, 

не предвидеть переворота, который сметет всю эту гниль 

и подлость. Пока у нас дело еще все так обстоит, как в 

видении Езекииля: поле все еще покрыто сухими костями. 

Оживут ли они? Ты, Господи, веси! - Но, очевидно, что 

для этого понадобится дыхание Божие - дыхание бури". 

Первые два стиха стихотворения задают смысловое про- 

тиворечие; первый создает образ предельной остановки, 

затишья, неподвижности: "душный воздух", "молчанье", 

второй - потенциального взрыва, "предчувствие грозы". 

Третий и четвертый стихи содержат подряд употребленные 

две сравнительные степени "жарче" и "звонче". Тютчев 

часто употребляет эту форму без сравнительного "чем", и 

она всегда обозначает у него переизбыток, некое добав- 

ление к качеству, уже достигшему полноты: "А уж давно, 

звучнее и полней (после грозы. - Ю. Л.), 1 Пернатых 

песнь по роще раздалася" (1, 32); "Но есть сильней оча- 

рованья" (1, 85). В этих случаях сравнение производится 

не с каким-либо другим, а с этим же самым качеством и 

может быть сопоставлено с выражениями "жарче жаркого" и 

"звонче звонкого" или "еще жарче", "еще звонче". В этом 

смысле запах роз (не сами розы!) и голос стрекозы (не 

сама стрекоза!) становятся не самодовлеющими, как бы 

отдельно от целого существующими и наделенными собс- 

твенным существованием деталями, а знаками жизни, изны- 

вающей от собственной полноты (ср.: "Мотылька полет 

незримый..." - 7, 175). В этом отношении как бы снятые 

крупным планом фетовские оборвавший струну "жук, нале- 

тевши на ель" или коростель, который "хрипло подругу 

позвал", принадлежат совсем другой поэтике2. 

Во второй строфе возникает образ круга, который опи- 

сывает охватывающая мир молния. И круг, и молния у Тют- 

чева - знаки полноты, насыщенности жизни. 

 

 

1 Поразительно, что слова эти были опубликованы в 

1915 г., но никто не обратил на них внимания. 

2 Именно потому, что стрекоза у Тютчева - не насеко- 

мое, а знак всеобщей жизни и синонимична другим ее про- 

явлениям, О. Мандельштам мог избрать этот один лишь раз 

употребленный Тютчевым образ символом всего его твор- 

чества: "Дайте Тютчеву стрекозу, - / Догадайтесь, поче- 

му!" (Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1974. С. 165). 

Ср. также наблюдение К. Г. Исупова: "В природе Тютчева 

нет персонификаций, там нет птиц, рыб, зверей. Его орлы 

и лебеди - эмблемы, а не персоналии" (Исутв К. Г. Онто- 

логические парадоксы Ф. И. Тютчева: "Сон на море" // 

Типологические категории в анализе литературного произ- 

ведения как целого. Кемерово, 1983. С. 26). 

 

 

Люблю глаза твои, мой друг, 

С игрой их пламенно-чудесной, 

Когда их приподымешь вдруг 

И, словно молнией небесной, 

Окинешь бегло целый круг... (1, 85) 

 

Взгляд и молния, "зарницы-зеницы" - устойчивая связь 

у Тютчева. С ними связан и образ: "Небо, полное грозою" 

(1, 138) - полнота, насыщенность. 

 

И мир, цветущий мир природы, 

Избытком жизни упоен (1, 152). 

 

Третья строфа разделена пополам: первые два ее стиха 

посвящены преизбытку жизни в природе ("В знойном возду- 

хе разлит"), а третий и четвертый, говоря о нем как бо- 

жественном напитке, разлитом в жилах человека, подго- 

тавливают переход к преизбытку жизни в человеческом 

сердце. Стихотворение завершается рифмой "слезы - гро- 

зы", утверждающей принципиальное тождество этих миров. 

Однако в рамках той же структурной оппозиции лежит и 

поэтизация ущерба, неполноты, истощения: 

 

Как увядающее мило! 

Какая прелесть в нем для нас, 

Когда, что так цвело и жило, 

Теперь, так немощно и хило, 

В последний улыбнется раз!.. (1, 128) 

 

Теперь уж пусто все - простор везде (1, 170). 

 

Ущерб, изнеможенье - и на всем 

Та кроткая улыбка увяданья, 

Что в существе разумном мы зовем 

Божественной стыдливостью страданья (1, 39). 

 

Наконец, и именно этим достигается специфически тют- 

чевское, он утверждает единосущность предельной полноты 

жизни - любви и предельного проявления небытия - добро- 

вольного самоуничтожения: 

 

Но есть других два близнеца - 

И в мире нет четы прекрасней, 

И обаянья нет ужасней, 

Ей предающего сердца... 

 

И кто в избытке ощущений, 

Когда кипит и стынет кровь, 

Не ведал ваших искушений - 

Самоубийство и Любовь! (1, 147) 

 

Стихотворение начинается с древней антитезы "смерть 

- сон". Но именно потому, что сон занимает в системе 

Тютчева срединное положение, выступая и как "почти 

смерть", и (хотя значительно реже) как полнота жизни: 

 

И любо мне, и сладко мне, 

И мир в моей груди, 

Дремотою обвеян я - 

О время, погоди! (I, 160) 

 

Вместо расположенного где-то в середине смыслового 

пространства противопоставления "смерть - сон" избира- 

ется экстремальная оппозиция: полное истощение бытия - 

добровольный уход из жизни и предельная полнота жизни - 

высшее напряжение любви. Но при этом утверждается их 

единство: "Союз их кровный, не случайный". Знаменатель- 

но, что строки: 

 

И кто ж - когда бунтует кровь 

В поре всесильных увлечений (1, 257) - 

 

Тютчев заменил на: 

 

И кто в избытке ощущений, 

Когда кипит и стынет кровь... (1, 147) 

 

"Кипит" и "стынет" здесь употреблены как синонимы с 

общим значением "бунтует". Однако в словаре Тютчева 

"кипит" (гнездо огня, жара, солнца, юга) и "стынет" 

(гнездо холода, зимы, севера, старости) - крайние анто- 

нимы и принадлежат к наиболее значимым противопоставле- 

ниям. За ними стоят жизнь и смерть, бытие и небытие, 

между которыми здесь устанавливается отношение синони- 

мии. 

Но бытие у Тютчева может приобретать иное смысловое 

направление, включаясь в другую оппозицию: "реальное - 

нереальное". Поскольку в различных идейно-философских 

традициях реальность может получать разный, порой диа- 

метрально противоположный смысл, меняется и содержание 

бытия. Реальность может осмысляться как непосредствен- 

ная чувственная данность, противостоящая различным отв- 

леченностям: 

 

Нет, моего к тебе пристрастья 

Я скрыть не в силах, мать-Земля! 

Духов бесплотных сладострастья, 

Твой верный сын, не жажду я (1, 73). 

 

С этим связан "языческий" пласт тютчевской поэзии и 

дерзко-кощунственные,, стихи: "Не дай нам духу празд- 

нословья!" (2, 38). В этом отношении характерно разног- 

ласие Тютчева с Жуковским, отразившееся в письме пос- 

леднему в 1838 г., после смерти первой жены: "Не вы ли 

сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счас- 

тия. В этом слове есть целая религия, целое открове- 

ние... Но ужасно, несказанно ужасно для человеческого 

сердца отказаться навсегда от счастия". Дочь поэта Ан- 

на Федоровна с раздражением записывала в своем дневнике 

слова об отчаянии, недоступном никаким религиозным уте- 

шениям, которое охватило Тютчева после смерти Денись- 

евой: "Я встретилась с моим отцом в Германии. Он был в 

состоянии, близком к сумасшествию. Позже я его 

вновь встретила в Ницце. Он был в состоянии меньшего 

возбуждения, но по-прежнему погруженный в эту скорбь о 

потере своих земных радостей и без малейшего луча на- 

дежды на что-либо небесное, привязанный всеми силами 

души к своей земной страсти, предмет которой исчезнул. 

И это безнадежное горе погружало его в отчаяние и дела- 

ло недо- 

 

 

1 Русский архив. 1903. № 12. С. 643. 

 

 

ступным для утешении религии, доводя эту мягкую и 

справедливую по природе душу до раздражительности 

Я не могла более надеяться, что Бог придет на помощь 

этой душе, растратившей свою жизнь в земных и беззакон- 

ных страстях". 

Однако в текстах Тютчева широко представлено и про- 

тивоположное истолкование той же смысловой оппозиции. 

Широкая культурная традиция - ближайшим образом роман- 

тическая, для Тютчева актуальная как идущая от Жуковс- 

кого и немецких романтиков, но исторически значительно 

более обширная и уходящая в глубь веков, - трактовала 

именно земную, чувственно данную жизнь как мнимо-реаль- 

ную, мгновенную и подобную тени. Тютчев писал Э. Ф. 

Тютчевой: "Хрупкость человеческой жизни - единственная 

вещь на земле, которой никакие фразы и напыщенные рас- 

суждения не в состоянии преувеличить" (24 августа 1855 

г.). И сама мысль, и фразеология: "ничтожная пыль" (/, 

10), "тень, бегущая от дыма" восходят к этой традиции. 

Таким образом, оказывается возможной строфа, полностью 

составленная из традиционных фразеологических блоков: 

 

Из тяжкой вырвавшись юдоли 

И все оковы разреша, 

На всей своей ликует воле 

Освобожденная душа... (1,222) 

 

 

Облегченность этого текста диктуется мадригальным 

характером стихотворения, однако нет сомнений, что по- 

добный взгляд органически входил в систему Тютчева. Та- 

ким образом, реальное оказывалось мнимым, а связанное с 

ним бытие - формой небытия: 

 

Бесследно все - и так легко не быть! (1, 224) 

 

Тогда подлинная реальность (и, следовательно, под- 

линное бытие) требовала преодоления мгновенности и 

призрачности человеческого существования. Здесь для 

Тютчева были возможны две дороги: преодоление своего 

"я" растворением в объективной стихии природы (активи- 

зировалось преодоление субъективности) или в мистичес- 

кой реальности потустороннего существования (преодоле- 

ние материальности). 

Первая тенденция отчетливо звучит в таких текстах, 

как "Тени сизые смесились..." или "Весна" ("Как ни гне- 

тет рука судьбины..."), вторая - в "Проблеске" и многих 

других текстах. Каждую из них легко связать с теми или 

иными философскими учениями. Так называемую первую ста- 

вили в зависимость от шеллингианства, пантеизма или да- 

же буддизма. Однако следует учитывать, что все формы 

теоретического самосознания лежат на значительно более 

поверхностном уровне, чем рассматриваемые нами структу- 

ры, поскольку философские системы принадлежат области 

сознательного самоописания, нас же интересуют спонтан- 

ные структуры художественного мышления. Занимающие нас 

категории имеют настолько общий характер, что легко мо- 

гут быть обнаружены в самых разнообразных философских 

системах, 

 

 

Цит. по: Чулков Г. Последняя любовь Тютчева. С. 63 

(оригинал по-французски, 

перевод мой. - Ю. Л.). 

 

но могут восприниматься и вне их. Конечно, оба назван- 

ные выше тютчевские стихотворения волновали Л. Н. Толс- 

того не возможностью истолкования их в рамках какой-ли- 

бо философии. Тексты того или иного стихотворения могут 

выражать те или иные философские концепции, но область 

художественного языка лежит глубже и принадлежит семио- 

тике культуры и исторической психологии. 

Ощущение хрупкости бытия органически связано с отго- 

роженностью "я" от остального мира, чувством, чрезвы- 

чайно обостренным у Тютчева. Еще в 1810-е гг. он писал: 

 

И если бить хочу кого, 

То бью себя я самого (2, 16). 

 

Как и в предыдущем случае, противопоставление "мгно- 

венно существующее "я" - вечно существующее "не-я"" 

(конкретизируемое как "природа", "всемирная жизнь") мо- 

жет в разных текстах оцениваться прямо противоположным 

образом. Так, в стихотворении "Весна" растворение 

"частной жизни" в жизни "божеско-всемирной", не знающей 

"страха кончины неизбежной", предстает как расширение и 

наполнение бытия, то "sich selbst am kraftigsten emp- 

fmden", о котором когда-то писал Лафатер Карамзину'. В 

природе разлита "жизнь, как океан безбрежный", и даже 

то, что она к человеку 

 

... блаженно-равнодушна, 

Как подобает божествам (1, 96), - 

не бросает тени на призыв: 

Игра и жертва жизни частной! 

 

Приди, струёй его эфирной 

Омой страдальческую грудь - 

И жизни божеско-всемирной 

Хотя на миг причастен будь! (1, 96, 97) 

 

Но в стихотворении "Смотри, как на речном просто- 

ре..." акцентируется противоположное: человеческое "я" 

- лишь "нашей мысли обольщенье" (1, 130), и слияние его 

с "безразличной стихией" - не расширение индивидуально- 

го бытия до мирового, а уничтожение его в бытии бессоз- 

нательно-стихийном. Возможность подобных вариаций внут- 

ри одной смысловой оппозиции определяет сложность смыс- 

лового построения стихотворения "Тени сизые смеси- 

лись...". Первая строфа рисует мир в состоянии некоего 

промежуточного примирения крайностей: свет и тень, дви- 

жение и неподвижность, шум и тишина смешались в среднем 

состоянии: "тени сизые", "сумрак", "гул"2. Это 

 

 

1 Переписка Карамзина с Лафатером. Сообщена доктором 

Ф. Вальдманом, подг. к печати Я. Гротом. СПб., 1893. С. 

49. 

2 "Гул" у Тютчева неизменно означает энтропию звука. 

Небытию соответствует не тишина, а именно гул. Слава 

Наполеона превратилась в "гул" (1, 13); "над спящим 

градом" стоит "чудный, еженощный гул", "гул непостижи- 

мый": 

...Смертных дум, освобожденных сном, 

Мир бестелесный, слышный, но незримый, 

Теперь роится в хаосе ночном... (1, 74) 

 

промежуточное состояние дремоты, скрытого бытия неиз- 

менно волнует Тютчева: 

 

И стоит он, околдован - 

Не мертвец и не живой - 

Сном волшебным очарован... (1, 153) 

 

Состояние слияния противоречий одновременно нейтра- 

лизует оппозицию индивидуального и внеличностного бы- 

тия: все вмещается в человека, но и сам он растворяется 

во всем: 

 

Всё во мне, и я во всем!.. (1, 75) 

 

Однако странным образом это причастие "жизни божес- 

ко-всемирной" не вызывает ликования, а отмечено как 

"час тоски невыразимой!". Смысл этой несколько неожи- 

данной пронзительно-тоскливой строки раскрывается во 

второй строфе. Речь в этом тексте идет не о расширении 

индивидуального бытия в мировом, а о его полном уничто- 

жении: 

 

Дай вкусить уничтоженья, 

С миром дремлющим смешай! 

 

Вторая строфа не звучит в унисон с надрывной первой 

строкой, а, напротив, знаменует уже следующее психоло- 

гическое состояние: самозабвенное принятие этого раст- 

ворения. Однако и предшествующее не снято: антиномия 

сознательно индивидуального и бессознательно стихийного 

остается для Тютчева нерешимой (вернее, решавшейся мно- 

гократно и по-разному). Вопрос усложняется тем, что ес- 

ли сознательный характер индивидуального бытия для Тют- 

чева бесспорен в своей ценности, то само наличие вне- 

личностного сознания остается для него мучительно проб- 

лематичным. Тютчев так и озаглавил "Silentium!" стихот- 

ворение, ставящее вопрос о наличии в природе свободы 

воли, то есть о том, является ли природа сверхличност- 

ной личностью или же представляет собой внеличностный и 

лишенный сознания хаос, сорвался ли камень с вершины 

"сам собой" "иль был низринут волею чужой". В послед- 

нем случае не существенно, была ли эта воля человечес- 

кой или божественной, важно, что она не присуща имма- 

нентно природе, которая в этом случае оказывается лежа- 

щей вне категорий воли и сознания. 

 

Столетье за столетьем пронеслося: 

Никто еще не разрешил вопроса (1, 50). 

 

Однако и в этом случае мы можем отметить в пределах 

данного смыслового поля всю гамму частных утверждений. 

Если на одном полюсе природе приписывается хаотическая 

сущность, то на другом можно указать на тексты, в кото- 

рых природа выступает как мыслящая и хотящая личность. 

При всей неясности, вызванной цензурными изъятиями, 

стихотворения "Не то, что мните вы, природа...", види- 

мо, так следует истолковать строфу: 

 

Не то, что мните вы, природа: 

Не слепок, не бездушный лик - 

В ней есть душа, в ней есть свобода, 

В ней есть любовь, в ней есть язык... (1, 81) 

 

"Не слепок, не бездушный лик" - означает имманентность 

природе сознательного начала. Особенно важно утвержде- 

ние наличия свободы, чем материальному универсуму при- 

писывается способность выбирать свое поведение, то есть 

иметь волю и сознание. Не менее существенно и указание 

на язык. Представляется понятным, что образ природы как 

говорящей личности связывается с наличием в ней внут- 

ренней организованности. "Гармония" и "певучесть" свя- 

заны: 

 

Певучесть есть в морских волнах, 

Гармония в стихийных спорах (1, 199). 

 

Однако в тютчевских текстах картина более сложная: 

хотя природа имеет два лика - хаотический и гармоничес- 

кий, - свой язык, оказывается, присущ обоим. Более то- 

го, человек может понимать или не понимать и тот и дру- 

гой из них: в стихотворении "Не то, что мните вы, при- 

рода..." дана природа, у которой есть язык, и те, кто 

глухи и немы к этому языку: 

 

...При них леса не говорили 

И ночь в звездах нема была! 

И языками неземными, 

Волнуя реки и леса, 

В ночи не совещалась с ними 

В беседе дружеской гроза! (1, 82) 

 

Но глухота - удел лишь некоторой части людей, а не 

фатальное свойство человека. О Гёте сказано: "Пророчес- 

ки беседовал с грозою" (1, 49). Но это лишь один из ва- 

риантов. Весь спектр возможностей выглядит так: природа 

имеет двойную сущность - гармоническую и хаотическую, 

человек также наделен "двойным бытием". И гармония и 

хаос имеют свои языки. Человек может трактоваться как 

глухой или восприимчивый к языкам природы в целом ("Не 

то, что мните вы, природа...", "На древе человечества 

высоком..."); 

как глухой к гармоническому языку природы ("Певу- 

честь есть в морских волнах...") или восприимчивый 

именно к нему (например, "Так, в жизни есть мгнове- 

ния..."); разумное начало человека и разум природы мо- 

гут находить общий язык: 

 

Так связан, съединен от века 

Союзом кровного родства 

Разумный гений человека 

С творящей силой естества... (1, 102) 

 

Родство это выражается именно в наличии общего язы- 

ка, в возможности общения и понимания: 

 

Скажи заветное он слово - 

И миром новым естество 

Всегда откликнуться готово 

На голос родственный его (7, 102). 

 

Однако возможно общение и между хаотической природой 

человеческой души и природным хаосом: 

 

И чудится давно минувшим сном 

Ему теперь все светлое, живое... 

И в чуждом, неразгаданном, ночном 

Он узнает наследье родовое (1, 118). 

 

О, страшных песен сих не пой 

Про древний хаос, про родимый! 

Как жадно мир души ночной 

Внимает повести любимой! (7, 57) 

 

Общение с хаосом, владение его языком - "инстинкт 

пророчески-слепой" (1, 189). В творчестве Тютчева он 

облекается в образ водоискательства (Н. Я. Берковский 

указал на связь этого образа с идеями и текстами Шел- 

линга). Характерно, что и этот образ получает у Тютчева 

два диаметрально противоположных решения: мнимое обще- 

ние "безумья жалкого", которое "мнит, что слышит струй 

кипенье" (7, 34) и подлинное обретение языка тайной 

природы: 

 

Иным достался от природы 


Страница 65 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64  [65]  66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты