Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

плоды приносить. Доблесть возобновляется праздностью и 

набирается сил, так же как заткнутый рукой фонтанчик, 

как учит настоящее изречение"'. Однако более вероятным 

источником тютчевского образа были петровские "Симболы 

и емблемата", которые в XVIII в. не были редкостью в 

домашних помещичьих библиотеках. Здесь находим то же по 

сюжету изображение (у Сааведры рука спускается из пра- 

вого верхнего угла, что соответствует норме; то, что в 

"Симболах и емблематах" она выходит из левого, видимо, 

результат перевернутости клише в этом, вообще, довольно 

технически неискусном издании)2. Подпись по-голландски: 

"фонтан, заткнутый (gestopt) рукой" - сопровождается 

девизом на русском, латинском, французском, итальянс- 

ком, испанском, шведском, английском и немецком языках. 

Русский текст гласит: "Ободряет силу". Эмблема эта была 

известна не только Тютчеву, но и Козьме Пруткову, явля- 

ясь ключом к его знаменитому изречению: "Если у тебя 

есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану". Из- 

речение это прямо связано с идеей эмблемы: заткнутый 

(ср. голландскую подпись) фонтан отдыхает ("muB seine 

Ruhe haben" - у Сааведры) и набирает новые силы. Тют- 

чевское истолкование субъективно и подчинено его общим 

воззрениям. Однако для нас важен в данном случае самый 

факт обращения к эмблематике как источнику образа. 

Образ фонтана - не единственный у Тютчева, требующий 

для своего понимания того, чтобы в читателе было живо 

чувство эмблематической семантики. Во втором стихотво- 

рении из цикла "Наполеон" читаем: 

 

В его главе - орлы парили, 

В его груди - змии вились... 

 

Противопоставление и сопоставление орла и змеи, име- 

ющее древние мифологические корни, здесь ближайшим ис- 

точником, видимо, имеет мир барочных эмблем и аллего- 

рий. Барочная природа этих образов проявляется, в част- 

ности, в том, что восприятие их должно быть чисто сло- 

весным и исключающим непосредственно-зрительное предс- 

тавление. Для художественного мышления последующих эпох 

образ этот был бы или невозможным по своей изысканнос- 

ти, или просто комическим именно потому, что неизбежно 

вызывал бы зрительно-конкретные представления. Ср. па- 

родийное у Пруткова: 

 

...Но вижу я: уж вас объемлет страх! 

Змеей тоски моей пришлось мне поделиться. 

Не целая змея теперь во мне... но - ax! - 

Зато по ползмеи в обоих шевелится. 

 

 

1 Saavedra Fajardo D. de. Ein Abriss eines ChristI- 

ich-Politischen Printzens. Amsterdam, 1655. S. 701. 

2 Симболы и емблемата оуказом и благопоседении Его 

Освященнеишаго Величетва (так. - Ю. Л.) Высокодержавни- 

шаго и Пресветлеишаго Императора Московскаго, Великаго 

Государя Царя и Великаго Князя Петра Алексеевича. Амс- 

тердам, 1705. С. 22-23. Эмбл. № 64. 

3 Козьма Прутков. Избр. произведения. Л., 1951. С. 

87. 

 

Специфика барочного аллегорического метафоризма состоит 

в том, что слова, обозначающие те или иные предметы, 

должны дешифровываться не вещественно-бытовым, а эмбле- 

матическим кодом, но между собой они связываются по те- 

матическим законам связей в вещественном мире. Так, 

например, слово якорь должно семантически обозначать не 

деталь корабельной оснастки, а веру, одновременно восп- 

ринимаясь как сигнал определенного "аллегорического" 

стиля. Но естественным окружением веры в этом случае 

окажутся такие "вторичные идеи" (пользуясь терминологи- 

ей Ломоносова), как море, волны, корабль, буря и пр. 

Таким образом, само эмблематическое слово оказывается 

как бы упаковкой, сквозь которую читатель проникает не- 

посредственно к значению. Но выбор всей синтагматичес- 

кой цепочки последующих знаков определяется этой "упа- 

ковкой". В том же стихотворении Тютчева читаем: 

 

Он был земной, не божий пламень, 

Он гордо плыл - презритель волн, - 

Но о подводный веры камень 

В щепы разбился утлый челн. 

 

Очевидно, что если образы эти дешифровывать зритель- 

но, то получится абсурдный эффект реализованной метафо- 

ры: пламень, гордо плывущий по волнам - картина того же 

плана, что и образ двух половинок змеи, шевелящихся в 

поэте и владелице альбома. Это не зрительный образ, а 

знак стиля. Но развитие темы определяется именно зри- 

тельно-образной стороной эмблематики. 

Примеры такой семантики встречаем у Тютчева во мно- 

жестве. Так, например, насквозь эмблематично стихотво- 

рение "Стоим мы слепо пред Судьбою...". В какой мере 

условия жанровой стилистики подразумевают отрешение от 

зрительных ассоциаций, показывает пятая строфа: 

 

Для битв он послан и расправы, 

С собой принес он два меча: 

Один - сраженный меч кровавый, 

Другой - секиру палача. 

 

То, что меч и секира определяются как "два меча", 

ясно свидетельствует о невозможности и ненужности ка- 

ких-либо зрительных представлений (иначе текст делается 

абсурдным). "Два меча" означают две кары, два возмездия 

плюс сигнал общей аллегоричности стиля. 

Но эта же строфа раскрывает и сложность данного ас- 

пекта тютчевской стилистики. Очевидно, что степень абс- 

трактности слова "меч" во втором и третьем стихах раз- 

лична: во втором стихе меч, который в равной мере обоз- 

начает и меч и секиру, - чистая абстракция, смысл кото- 

рой может только исказиться до комизма любой зрительной 

конкретизацией. Но во втором случае меч противопостав- 

лен секире, что подразумевает известную степень конкре- 

тизации (в рамках общей аллегоричности). Это соскальзы- 

вание Тютчева с аллегоризма на романтическую символи- 

ческую суггестивность, с одной стороны, и веществен- 

ность, с другой, создает сложную гамму промежуточных 

значений с колеблющимся удельным весом тех или иных 

стилистических образующих. Так, если стих: 

 

С собой принес он два меча - 

 

не должен вызывать предметных ассоциаций, то иначе 

обстоит дело со стихами: 

 

Черты его ужасно строги 

Кровь на руках и на челе... 

 

Это уже не эмблема, а аллегорическая живопись с 

двойным просвечиванием значения и выражения друг сквозь 

друга. А вторая строфа: 

 

Еще нам далеко до цели, 

Гроза ревет, гроза растет, - 

И вот - в железной колыбели, 

В громах родился Новый год... 

 

дает в пределах одного строфико-синтаксического 

единства целую иерархию колебаний между крайними типами 

смыслообразования. 

Эмблематизм наиболее сгущен в политической поэзии 

Тютчева, но в целом свойствен его стилю как таковому. 

Иногда он проявляется как еле ощутимое смысловое подс- 

вечивание. Так, в стихотворении "Как неожиданно и яр- 

ко..." изобразительная "вещность" описания радуги в 

стихе: 

 

И в высоте изнемогла... - 

 

вызвала одобрение Л. Н. Толстого, отметившего этот 

стих тремя восклицательными знаками. Это же отметил и 

И. С. Аксаков, писавший, что "нельзя лучше выразить 

этот внешний процесс постепенного таяния, ослабления, 

исчезновения радуги". 

Однако концовка стихотворения: 

 

Ушло, как то уйдет всецело, 

Чем ты и дышишь и живешь, - 

 

переключает весь его текст в аллегорический план и 

все его значение переводит в новый ключ, включая текст 

стихотворения в цикл, посвященный смерти Е. А. Денись- 

евой (что подкрепляется датой написания, 5 августа 

1865; Денисьева скончалась 4 августа 1864 г.). 

Однако нигде в тексте не упомянутые эмблематическое 

значение радуги как надежды и мифологическая семантика 

ее как знака союза и соединения - человека и Бога, неба 

и земли, воды верхней и воды нижней, живых и мертвых - 

подсвечивают смысловой строй стихотворения, придавая 

ему многозначность. Таким образом проявляется одна из 

существенных особенностей смыслообразования у Тютчева: 

он никогда не придерживается той 

 

 

Аксаков И. С. Биография Федора Ивановича Тютчева. 

М., 1886. С. 97. 

 

системы жанрово-семантической кодировки, которая декла- 

рируется. Текст его колеблется между различными куль- 

турно-семантическими кодами, а читатель непрерывно ощу- 

щает себя пересекающим разнообразные структурные грани- 

цы. Так, например, в стихотворении "Памяти Жуковского" 

вся первая строфа дается как аллегорическое развитие 

уже тривиальной и стершейся в середине XIX в. метафоры 

"вечер жизни". 

 

Я видел вечер твой. Он был прекрасен! 

В последний раз прощаяся с тобой, 

Я любовался им: и тих, и ясен, 

И весь насквозь проникнут теплотой... 

О, как они и грели и сияли - 

Твои, поэт, прощальные лучи... 

А между тем заметно выступали 

Уж звезды первые в его ночи... 

 

Но следующая строфа резко переводит текст в другую - 

бытовую - систему кода. Эффект отказа от аллегорическо- 

го типа значений создает обостренное ощущение реальной 

бытовой атмосферы уютного кабинета, в котором престаре- 

лый поэт читает свой перевод "Одиссеи" Гомера. Резкое 

возвращение в двух последних стихах строфы к семантике 

аллегорического типа придает стершейся образности новую 

остроту. А сами эти две последние строки колеблются в 

семантических полях реального и аллегорического пейза- 

жа, подсвеченного также романтическим космизмом: 

 

В нем не было ни лжи, ни раздвоенья - 

Он все в себе мирил и совмещал. 

С каким радушием благоволенья 

Он были мне Омировы читал... 

Цветущие и радужные были 

Младенческих первоначальных лет... 

А звезды между тем на них сводили 

Таинственный и сумрачный свой свет... 

 

Живя в пересечении полей разнообразных семанти- 

ко-жанровых кодов, текст Тютчева как бы вспыхивает раз- 

личными гранями, поворачиваясь, как кристалл в лучах 

света. 

 

1982 

 

 

1 Об использовании Тютчевым стершихся метафор и "по- 

этизмов" см.: Гинзбург Л. О лирике. М.; Л., 1964. С. 

94-101; Григорьева А. Д. Слово в поэзии Тютчева. М., 

1980. С. 216 и др. 

 

 

Поэтический мир Тютчева 

 

Творчество Ф. И. Тютчева не обойдено вниманием исс- 

ледователей. Начиная с известной статьи Н. Некрасова 

"Русские второстепенные поэты" и вплоть до наших дней 

литература о его жизни и творчестве не перестает расти. 

К 1973 г., согласно указателю И. А. Королева и А. А. 

Николаева, она насчитывала 2585 названий. Среди них - 

несколько десятков превосходных работ, знакомство с ко- 

торыми необходимо каждому, кто интересуется творчеством 

поэта'. О Тютчеве сказано много, и много сказано хоро- 

шо. Однако, знакомясь с богатой тютчевианой последних 

трех десятилетий, нетрудно заметить, что в фундаменте 

ее лежат небольшие по объему труды трех авторов: Л. В. 

Пумпянского, Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова. Статья 

Л. В. Пумпянского "Поэзия Тютчева", опубликованная в 

сборнике "Урания: Тютчевский альманах" в 1928 г., обос- 

новала подход ко всему поэтическому наследию Тютчева 

как к единому тексту, парадигме вариантов глубинной 

смысловой структуры. "Замечательной чертой поэзии Тют- 

чева, - писал Л. В. Пумпянский, - является обилие пов- 

торений, дублетов. Их роль в его творчестве тем более 

велика, что и без этого небольшое число его стихотворе- 

ний при внимательном анализе еще суживается, оказывает- 

ся системой, слагающейся из весьма немногих тем; каждая 

тема повторена несколько раз с сохранением всех главных 

 

 

1 Кроме сохраняющих свою ценность высказывании о по- 

эзии Тютчева Н. Некрасова, И. Тургенева, Л. Толстого, 

Н. Чернышевского, Н. Добролюбова, Ап. Григорьева и А. 

Фета и ценной, хотя и тенденциозной, биографии И. Акса- 

кова, здесь следует отметить работы Вл. Соловьева, С. 

Франка, Д. С. Дарского, ряд статей В. Брюсова, А. Блока 

и А. Белого, а из более поздних - исследования К. Пига- 

рева, В. В. Гиппиуса, Л. Я. Гинзбург, небольшую, но 

исключительно ценную статью Г. А. Гуковского о Тютчеве 

и Некрасове (проблема, поставленная еще Д. Мережковс- 

ким), статьи Б. Я. Бухштаба, Я. О. Зунделовича, Н. Я. 

Берковского. Из обильной, но разнокачественной тютчеви- 

аны последних десятилетий хотелось бы указать на книги 

В. Н. Касаткиной, статьи Е. А. Маймина, диссертацию и 

статьи Л. П. Новинской, статьи Л. М. Бинштока, Л. М. 

Щемелевой, К. Г. Исупова, А. А. Николаева, В. А. Грех- 

нева. 

 

 

отличительных ее особенностей". И далее: "Вся небольшая 

книжка стихов Тютчева представится системой нес- 

кольких таких "гнезд", которые, если бы были расположе- 

ны в порядке развития одной (романтической) идеи, дали 

бы полную, хотя и крайне сжатую систему теоретического 

романтизма"'. Л. В. Пумпянский выделил основные темы 

Тютчева, как они виделись исследователю, с явной ориен- 

тацией на философскую систему Шеллинга, в которой он 

видел квинтэссенцию "романтической метафизики, которая 

всегда стремилась одним грандиозным мифом охватить и 

природу и человечество"2. Л. В. Пумпянский глубоким 

анализом стиля Тютчева превратил гипотезу о причастнос- 

ти его к традиции Державина в доказанный историко-лите- 

ратурный факт. Место Тютчева в литературном процессе 

раскрывалось как производное от столкновения культурных 

традиций, а это последнее объясняло сложное своеобразие 

поэтической семантики его творчества: 

"Историко-литературный опыт говорит, что чем значи- 

тельнее какое-либо исследуемое явление, тем парадок- 

сальнее оказывается встреча тех элементов, которые, 

нейтрализовавшись, его сложили". Творчество Тютчева, по 

оценке Пумпянского, - "сплав Шеллинга с Державиным", 

"соединение несоединимых: романтизма и барокко"3. 

Небольшая статья Б. М. Эйхенбаума "Письма Тютчева" 

была откликом на публикацию писем поэта ко второй жене 

и появилась в кн. 3 "Русской мысли" за 1916 г. Позднее 

была перепечатана в его сборнике статей "Сквозь литера- 

туру" (1924). Написанная еще в "доопоязовский" период, 

статья выдвигала тезис исключительной важности, пред- 

восхищавший бахтинскую идею хронотопа. Считая, что 

предметом изучения должна быть поэтическая онтология, 

картина мира, определяющая художественное мировосприя- 

тие поэта, Б. М. Эйхенбаум, не без влияния С. Франка, 

ставил задачу создания эстетики, которая "опирается на 

онтологию". "Преградой для взора художника, всматриваю- 

щегося в сущность мира, стоит область пространствен- 

но-временных отношений"4. Данный исследователем краткий 

набросок специфики пространства и времени у Тютчева 

оказался настолько содержательным, что в дальнейшем 

смог быть преобразован последующими авторами в статьи и 

даже целые книги5. 

Ю. Н. Тынянов решительно отнес Тютчева в архаистам. 

Тогда же он выдвинул положение о принципиальной фраг- 

ментарности лирики Тютчева, что означало одновременно 

складывание лирических фрагментов в единый большой 

текст, уничтожение и восстановление большой эпической 

традиции XVIII в.: "Его лирика приучает к монументаль- 

ному стилю в малых 

 

 

1 Пумпянский Л. В. Поэзия Ф. И. Тютчева // Урания: 

Тютчевский альманах. 1803- 1928. Л., 1928. С. 9, 15. 

2 Там же. С. 14. 

3 Там же. С. 51, 56-57. 

4 Эйхенбаум Б. М. Письма Тютчева // Эйхенбаум Б. М. 

Сквозь литературу: Сб. ст. Л., 1924. С. 51. 

5 Например, в содержательную книгу: Cornillot F. Ti- 

outtchev: Poete- Philosophe. Lille, 1974. Здесь брошен- 

ная Б. М. Эйхенбаумом мысль развивается в духе идей 

Гастона Башляра (см.: Bachelard G. La poetique de 1'es- 

pace. Paris, 1957). 

 

 

формах". Пробным камнем концепции "архаизма" Тютчева 

должен был стать вопрос отношения его творчества к Пуш- 

кину и пушкинской традиции. Тынянов ответил на него в 

статье, в которой методологическая правота оказалась в 

противоречии 'с историко-литературной достоверностью. К 

сожалению, именно этот аспект получил наибольший отклик 

у последователей и противников. При этом речь шла не об 

оценке общих теоретических основ идеи Тынянова, а о ты- 

няновской формуле отношения Пушкина к Тютчеву, воспри- 

нятой как факт истории литературы, чем она, конечно, не 

является. Подобно тому как теоретическая идея, лежащая 

в основе книги Бахтина о Рабле, глубока и плодотворна, 

несмотря на очевидную уязвимость историко-литературной 

ее реализации применительно к Рабле, смысл статьи Тыня- 

нова "Пушкин и Тютчев" - совсем не в исследовании отно- 

шений Пушкина и Тютчева. Это особенно заметно на эпиго- 

нах, которые, не разделяя тыняновской методологии, соз- 

дают те или иные версии причин "великого спора", кото- 

рого не было. 

Названные выше работы оказали глубокое воздействие 

на все последующее тютчевоведение, в том числе и на 

предлагаемую работу, которую следует рассматривать как 

не претендующее на оригинальность развитие некоторых из 

упомянутых уже идей. 

Взгляд на творчество Тютчева как на единый текст в 

достаточной мере утвердился. Это положение следует, од- 

нако, согласовать с другим общеизвестным фактом: посто- 

янным наличием в наследии поэта прямо противоположных 

решений одних и тех же вопросов. Так, в фундаментальном 

для всей системы противопоставлении "бытие - небытие" 

исследователь с недоумением останавливается перед 

страстно выраженной жаждой бытия, с одной стороны, и 

столь же сильным порывом "вкусить уничтоженья", с дру- 

гой. То же можно отметить и относительно других наибо- 

лее значимых оппозиций, включая и такую, как "Россия - 

Запад". 

Взятое в самом общем виде, явление это не может выз- 

вать затруднений. Самые крайние по своей полярности ут- 

верждения, отрицая друг друга, не отрицают общего для 

них языка. Противопоставление бытия и небытия остается 

как центральная проблема в обоих случаях. Это разные 

мысли, но высказаны они на одном языке. Таким образом, 

следует отделить описание онтологии (по выражению Б. М. 

Эйхенбаума) тютчевского мира, его языка, от описаний 

отдельных текстов, которые надлежит рассматривать как 

сообщения на этом языке. Причем очевидно, что структура 

языка не предопределяет содержания высказывания, допус- 

кая в своих пределах широкую вариативность. Однако 

столь ясно сформулированные предпосылки практически 

связаны с рядом трудностей. Если при анализе тех или 

иных текстов предметом рассмотрения оказывается то или 

иное стихотворение - текст, - поскольку интерес вызыва- 

ет не только то, как в нем реализуется система, общая 

для всей лирики или хотя бы основной ее части, то при 

построении 

 

 

1 Тынянов Ю. Н. Вопрос о Тютчеве // Тынянов Ю. Н. 

Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 51. См. 

в том же сборнике: "Тютчев и Гейне" и статью "Пушкин и 

Тютчев" в сб.: Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. 

М., 1969. 

 

 

языка необходимо описывать лежащую за всеми текстами 

более глубокую инвариантную структуру. Материалом 

здесь, видимо, будут слова не в тех сцеплениях, которые 

им дает синтагматика конкретного текста, а в их взаимо- 

отношении в парадигматике тютчевского словаря. Однако 

при этом следует учитывать, что слова будут извлекаться 

из текстов и могут оказаться отягченными добавочными, 

для системы в целом случайными, значениями. Поэтому 

повторяющиеся значения всегда придется предпочитать 

уникальным. Выполнить это требование вместе с тем, в 

силу малого числа текстов, будет не всегда возможно. 

Кроме того, сам язык - любой, в том числе и тютчевский, 

- гетерогенен и не представляет собой единой, располо- 

женной в одной плоскости, системы. Угроза реорганизо- 

вать" его в процессе описания, приписать большую жест- 

кость, чем та, которая ему присуща, - угроза вполне ре- 

альная. Наконец, язык Тютчева, как уже неоднократно от- 

мечалось, представляет собой сплав, опирающийся на раз- 

личные культурные традиции. Например, в словарь Тютчева 

входит пласт традиционно-эмблематических значений. 

Здесь неизбежен выход за пределы собственно тютчевского 

мира. 

Все сказанное заставляет относиться с большой осто- 

рожностью к собственным выводам, понимая неизбежную их 

относительность. 

Центральным вопросом тютчевской картины мира являет- 

ся оппозиция "бытие - небытие". Бытие есть некоторое 

исходное представление, которое выступает в разных об- 

ликах, может наделяться многими, часто взаимоисключаю- 

щими, признаками, но ими не исчерпывается. Чаще всего 

бытие выступает как существование, сконцентрированное 

как сиюминутное пребывание в это мгновение в этой точ- 

ке, непосредственная данность. Эта потребность в бытии 

здесь и сейчас звучит в письме А. И. Георгиевскому: 

"Пустота, страшная пустота. И даже в смерти не предвижу 

облегчения. Ах, она мне на земле нужна, а не там 

где-то"1. То, что "там" и "где-то", - небытие, пустота. 

С этим последним определением связано еще одно качество 

бытия у Тютчева - полнота, заполненность и насыщенность 

качествами. Отождествление небытия и "где-то" обуслови- 

ло то болезненное чувство, которое Тютчев связывал с 

разлукой. Она была для него равна потере, уходу собе- 

седника в небытие. 14 июля 1843 г. он писал Эрнестине 

Федоровне Тютчевой: "Отсутствие, для того, кто способен 

его чувствовать, - неизъяснимая загадка"2. 22 июля 1847 

г.: "Что за отвратительный кошмар это отсутствие". "Что 

за пытка разлука для души, столь больной, как моя" - 

 

 

Цит. по: Чулков Г. Любовь в жизни Ф. И. Тютчева // 

Чулков Г. Последняя любовь Тютчева (Елена Андреевна Де- 

нисьева). М., 1928. С. 45. Теоретически привлечение ма- 

териала писем не является вполне корректным, поскольку 

картина мира связана с жанром и может не совпадать в 

лирике и эпистолярии. Однако в творчестве Тютчева они 

обладают удивительным единством, что дает право на рав- 

ноправное их использование. 

2 Письма Тютчева к Эрнестине Федоровне цит. по: 

Письма Ф. И. Тютчева к его второй жене, урожденной ба- 

ронессе Пфеффель // Старина и новизна. 1914. Т. 18; 

1915. Т. 19 (отдельное издание - 1914; 1915). В тех 

случаях, когда русский перевод писем в публикации 

1914-1915 гг. представляется неудачным, письма цитиру- 

ются в нашем переводе, что специально не оговаривается. 

 

 

13 февраля 1853 г. Отсутствующее не может восприни- 

маться как реальное. Заехав на родину, в Москву, он пи- 

шет оттуда Эрнестине Федоровне о своих впечатлениях от 

родных мест: "Когда я вновь вижу (после разлуки. - Ю. 

Л.) какие-нибудь предметы, меня всегда поражает их ре- 

альность. Впечатление, сохранившееся о них, всегда так 

бледно и тускло. Воспоминание - только призрак один" (8 

августа 1846 г.). И наконец, вопль в письме от 18 июля 

1852 г.: "Ах, как я ненавижу отсутствующих, которых 

люблю". В то же смысловое пространство вписывается сти- 

хотворение "В разлуке есть высокое значенье...", пос- 

кольку "высокое значенье" разлуки здесь равнозначно 

"высокому значению" смерти. Это относится к той группе 

стихотворений, в которых в пределах той же оппозиции 

утверждается превосходство небытия над бытием. 

Бытие градуально по степени интенсивности. На одном 

полюсе находится "жизни некий преизбыток"2, на другом - 


Страница 64 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63  [64]  65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты