Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

высокие оценки взаимного творчества, позиции Карамзина 

и Дмитриева не совпадали. Карамзин до конца дней оста- 

вался экспериментатором и тем, кто ищет, - Дмитриев 

очень рано сделался тем, кто нашел. Его устраивала 

средняя, компромиссная литературная программа и спокой- 

ное лидерство. Он любил покровительствовать молодым и 

открывать им дорогу в литературу, но при условии, чтобы 

они не были слишком самостоятельными и не нарушали его 

сложившихся литературных вкусов. В этом отношении иск- 

лючительно показательна история его протежирования С. 

Е. Раичу2. Карамзинисты охотно поддерживали миф о Дмит- 

риеве как литературном патриархе. Самая его поэтическая 

бесплодность преподносилась как некое высшее молчание, 

приличествующее хранителю литературного Грааля. Воейков 

в Парнасском адрес-календаре писал: "И. И. Дмитриев, 

действительный поэт 1-го класса. По прошению уволен от 

поэзии в царство дружбы и славы, с ношением лаврового 

венка"3. Показательно, что имя Дмитриева стоит в списке 

Воейкова первым из всех русских литераторов (Карамзин 

не включен вообще, поскольку упоминать его в шуточном 

произведении, даже в похвальном контексте, не надлежа- 

ло; одновременно сказалось и льстиво-подобострастное 

отношение Воейкова в этот период к Дмитриеву). В произ- 

ведениях карамзинистов этих лет Дмитриев даже несколько 

заслоняет Карамзина: именно он противопос- 

 

 

1 Поэты 1790-1810-х гг. С. 284. 

2 История отношений Дмитриева и Раича освещена в 

статье В. Э. Вацуро "Литературная школа Лермонтова" 

(Лермонтовский сборник. Л., 1985. С. 50-52). Ярко рису- 

ющая литературную политику Дмитриева переписка его с 

Шишковым (по поводу возможности академической премии 

для Раича) опубликована в кн.: Письма разных лиц к Ива- 

ну Ивановичу Дмитриеву. М., 1868. С. 1-21; Дмитриев И. 

И. Соч.: В 2 т. / Ред. и примеч. А. А. Флоридова. СПб., 

1893. Т. 2. С. 275-280. 

3 Поэты-сатирики конца XVIII - начала XIX в. Л., 

1959. С. 597. 

 

 

тавляется "беседчику" Державину как равновеликая вели- 

чина, что, конечно, было смещением всех исторических 

масштабов. Пушкин-лицеист дает такую последовательность 

имен первых русских поэтов: 

 

...Дмитриев, Державин, Ломоносов, 

Певцы бессмертные, и честь, и слава россов (I, 26). 

 

Дмитриев стоит первым, Державин - вторым, а Ломоно- 

сов - лишь третьим! В не предназначенной к печати поэме 

"Тень Фонвизина" Пушкин высказался о Державине опреде- 

леннее: 

 

...он вечно будет славен, 

Но, ах, почто так долго жить? (I, 163) 

 

В стенах "Арзамаса" ту же мысль и с той же степенью 

бестактности высказал Дашков (Чу): "Зачем Державин еще 

пишет, а Дмитриев перестал писать?"' Дмитриева же Блу- 

дов именует "законодателем хорошего вкуса и слога"2. 

Батюшков называет библиотеку Дмитриева "храмом вкуса"3. 

Вяземский, когда А. И. Тургенев прислал его стихи для 

оценки Дмитриеву, писал: "Теперь они в суде последней 

инстанции"4. 

Какова же была позиция Дмитриева в эти годы, в чем 

состоял его вкус, который Вяземский называл "Писанием 

моего закона"?5 

Позиция Дмитриева была принципиально-эклектичной, 

это была позиция "классика романтиков" и "архаиста но- 

ваторов". Отмеченное чертой подлинной оригинальности 

казалось ему безвкусицей. От стихов он требовал чистоты 

слога и ясности смысла. Романтический метафоризм его 

коробил. Поразительно, но вполне закономерно его приз- 

нание в письме Шишкову, жаловавшемуся на порчу языка: 

"Весьма справедливо ваше негодование на новизны, вводи- 

мые новейшими нашими поэтами. Я и сам не могу спокойно 

встречать в их (исключая одного Батюшкова) даже высокой 

поэзии такие слова, которые мы в детстве слыхали от 

старух или сказывальщиков. Вот, чу, приют, теплится, 

юркнул, и проч., стали любимыми словами наших словесни- 

ков. Поэты-гении заразили даже смиренных прозаис- 

тов..."6 

Слова эти, возможно, в первую очередь направленные 

по адресу Пушкина как автора "Руслана и Людмилы", од- 

новременно, бесспорно, задевали и Жуковского. Противо- 

поставление Жуковского Батюшкову показательно. 

В жанровом отношении требование "новой поэмы" Дмит- 

риев воспринимал в духе установок своей юности как ори- 

ентацию на поэму-сказку и описательно-дидактическую по- 

эзию в духе Томсона, Э. Клейста, Сен-Ламбера и Делили. 

Нетрудно заметить, что это та самая программа, которую 

Воейков предлагал Жуковскому и которой следовал сам, 

переводя "Сады" Делиля. 

 

 

"Арзамас": В 2 кн. М., 1994. Кн. 1. С. 321. 

2 Письма разных лиц к И. И. Дмитриеву. С. 68. 

3 Там же. С. 51. 

4 Там же. С. 101. 

5 Там же. С. 106. 

6 Дмитриев И. И. Соч. Т. 2. С. 277. 

 

 

Роль Дмитриева как главы литературной школы карамзинис- 

тов могла быть только временной и даже, более того, 

кратковременной. С приходом Пушкина и развертыванием 

полемики вокруг романтизма он с неизбежностью должен 

был быть отодвинут на почетное, но чисто страдательное 

место уважаемого портрета в картинной галерее предков 

"новой поэзии". Даже Жуковскому его программа была глу- 

боко чужда. Однако союз Дмитриева и Воейкова имел более 

глубокие корни. 

Воейков, конечно, не был той карикатурной фигурой, 

которую рисует в своих мемуарах Н. И. Греч и которая, с 

его легкой руки, сделалась достоянием большинства исто- 

рико-литературных характеристик. Описание его некраси- 

вого поведения во взаимоотношениях с Жуковским также 

слишком часто заменяет анализ его литературной позиции 

и места в истории русской поэзии. Да и личность Воейко- 

ва была не такой простой. Наиболее объективный портрет 

Воейкова оставил в своих мемуарах злоязычный, но умный 

и не имевший личных конфликтов с переводчиком "Садов" 

Ф. Ф. Вигель: "Он был мужиковат, аляповат, неблагороден 

Да какое неуклюжество не простил бы я, кажется, 

за ум: а в нем было его очень много. В душе его не было 

ничего поэтического, и стихи, столь отчетливо, столь 

правильно им написанные, не произвели никакого впечат- 

ления, не оставили никакой памяти даже в литературном 

мире. Лучшее произведение его был перевод Делилевых 

"Садов". Как сатирик он имел истинный талант; все еще 

знают его "Дом сумасшедших", в который поместил он и 

друзей и недругов: над первыми смеялся очень забавно, 

последних казнил без пощады. Он был вольнопрактикующий 

литератор, не принадлежал ни к какой партии, ни к како- 

му разряду". 

"Вольнопрактикующий литератор", вне партий и разря- 

дов - характеристика очень меткая. Но к ней надо доба- 

вить, что одновременно Воейков был артистом интриги и 

мастером групповщины. Стоя вне разрядов из-за равноду- 

шия к принципам, которые он менял с поразительной лег- 

костью, он тем более дорожил связями личными, которые 

умел завязывать и искусно использовать. 

В литературном мире Воейков появился на рубеже XVIII 

и XIX вв., когда, выйдя в отставку, он переехал из Пе- 

тербурга в Москву и вошел в Дружеское литературное об- 

щество - молодой кружок литературных энтузиастов. "Ко- 

рифеи" общества - Андрей Иванович Тургенев и Алексей 

Федорович Мерзляков - были настроены бунтарски не толь- 

ко в литературном отношении. Идеи патриотического сво- 

бодолюбия, героического самопожертвования в борьбе с 

тиранами бродили в их юных головах. Они ненавидели 

рабство и преклонялись перед молодым Шиллером. Среди 

членов общества были Андрей Кайсаров, Жуковский и Алек- 

сандр Тургенев, еще совсем мальчик. Воейков вошел в об- 

щество, и это надолго определило его дружеский и лите- 

ратурный круг. 

В Дружеском литературном обществе Воейков сразу же 

привлек внимание умом и смелостью языка: его тираноу- 

бийственные речи звучали совсем не абстрактно в дни 

убийства Павла I. Он был широко, хотя и не системати- 

чески, 

 

 

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1928. Т. 2. С. 102-103. 

 

 

образован. В отличие от других членов общества, фран- 

цузская литература; 

интересовала его больше, чем немецкая и английская, 

а политика - больше, чем поэзия. В его полуразвалившем- 

ся доме на Девичьем поле в Москве происходили основные 

сборы общества. Здесь гремели смелые речи. 

Сильной стороной Воейкова был едкий, критический ум, 

так восхитивший 

однажды Вяземского, когда тот в 1818 г., по пути в 

Варшаву, заехал в Дерпт, Воейков был профессором. Ору- 

жием Воейкова была холодная издевка. Он был опасным ли- 

тературным противником, а в доверительном разговоре 

позволял себе и смелые политические суждения. Иллюзий у 

него не было никаких. Слабой стороной его было полное 

отсутствие положительных воззрении. Беспринципность и 

цинизм были его принципами, и он, не стесняясь, выстав- 

лял их напоказ. 

Очень показателен его разговор с Мерзляковым, сохра- 

ненный мемуарами Жихарева: "На этих днях, после раз- 

гульного обеда у А. Ф. Воейкова, Мерзляков спро- 

сил у него: "Да знаешь ли сам ты, что составляет насто- 

ящую силу красноречия?" Воейков захохотал. "Это знает 

всякий школьник, Алексей Федорович: ум, логика, позна- 

ние, дар слова, звучный и приятный орган и ясное произ- 

ношение составляют оратора". - "Не на вопрос ответ, 

Александр Федорович. Я спросил, что составляет настоя- 

щую силу красноречия?" - "Да что ж другое может состав- 

лять его, как не те качества, которые я уже назвал?" - 

"Эх, любезный! да разве простой мужик имеет какое-ни- 

будь : понятие о логике? разве он учился чему-нибудь? 

разве произношение его ясно и правильно? А между тем мы 

видим часто очень красноречивых людей из простонародья. 

Нет, Александр Федорович, действительная сила красноре- 

чия заключается единственно в собственном неколебимом 

убеждении того, в чем других убедить желаешь. Не знай 

ничего, имей какой хочешь орган и выговор, но будь про- 

никнут своим предметом, и тогда будешь иметь успех, 

иначе со всеми твоими качествами ты останешься только 

простым школьным ритором""1. 

У Воейкова не было собственных убеждений, и поэтому 

все его произведения отдают холодной риторикой. Но не 

имея убеждений, он имел страсти: его снедало честолю- 

бие, терзала зависть, он жаждал власти и признания в 

том кругу, в котором обращался. К деньгам он тоже не 

был безразличен. Все это заставляло его искать сильных 

и выгодных покровителей, встав под знамя которых, он 

мог бы стать литературным ландскнехтом. В 1810-е гг. 

таким был Дмитриев, умеренная и по существу антироман- 

тическая позиция которого была Воейкову близка. Оба они 

были воспитаны во французской школе и косо смотрели на 

романтическую моду, на немецкую и английскую литерату- 

ру; обоим "разумный" XVIII в. говорил больше, чем "вар- 

варское" средневековье, оба втайне недоброжелательство- 

вали Жуковскому. 

Литературные друзья отнеслись скептически к эпичес- 

ким замыслам Воейкова: "Метишь в Херасковы, любезный!. 

- сказал Мерзляков, - лучше напиши хорошую песню: ско- 

рее доплетешься до бессмертия. Ты человек умный и 

должен знать, что страсть к необдуманным колос- 

сальным 

 

 

1 Жихарев С. П. Записки современника. М.; Л., 1955. 

С. 252, 

 

 

предприятиям - резкий признак мелкой души"1. Зато такая 

установка, видимо, вполне импонировала Дмитриеву, пос- 

кольку только масштабные произведения могли превратить 

его "школу" в реальность. Показательно, что другой 

адепт Дмитриева - С. Е. Раич - по сути повторяет многое 

в позиции Воейкова периода "Садов" и "Георгик" (вспом- 

ним, что переход Воейкова в последнем случае на гекза- 

метры был осужден Дмитриевым, и, вероятно, это оказало 

влияние на то покровительство, которое Дмитриев оказал 

переводу "Георгик" Раича). Уместно привести точную ха- 

рактеристику позиции Раича, данную в цитированной уже 

статье В. Э. Вацуро: "Раич вспоминал, что взялся за пе- 

ревод ("Георгик" Виргилия. - Ю. Л.) после очередного 

спора с Динокуром, преподававшим Тютчеву французскую 

словесность; Динокур восхищался переводом Делиля ("Ге- 

оргик". - Ю. Л.) и утверждал, что "Георгики" не могут 

быть переданы по-русски за недостатком "так называемого 

среднего дидактического языка". Перевод Раича, поддер- 

жанный Мерзляковым2 и Дмитриевым, и был поисками 

"среднего дидактического языка" описательной и буколи- 

ческой поэзии, - и очень показательно, что в ближайшие 

же годы возникает устойчивая ассоциация между Раичем и 

Делилем (то есть, конечно, и его русским переводчиком 

Воейковым. - Ю. Л.). В 1822 г. Погодин записывает в 

дневнике: "Тютчев говорит, что Раич переведет 

лучше Мерзлякова Виргилиевы еклоги. У Раича все стихи 

до одного скроены по одной мерке. Ему переводить должно 

не Виргилия, а Делиля". Спор особенно выразителен, если 

иметь в виду, что Мерзляков в эти годы намеренно архаи- 

зирует свои переводы из древних, стремясь достигнуть 

ощущения древнего текста. Раича соотносят не с архаис- 

тами, а с мастерами "среднего дидактического слога", 

такими, как Делиль во Франции и Дмитриев в России. И. 

И. Дмитриев и стал литературным советчиком Раича..."3 

Создание Воейковым описательной поэмы "средним ди- 

дактическим слогом" естественно противопоставляло его 

перевод опытам описательной поэмы с архаической языко- 

вой ориентацией. А это вполне закономерно приводило к 

сопоставлению воейковских "Садов" и "Тавриды" Боброва. 

В конечном счете это была антитеза ориентации на Юнга и 

порожденную им традицию, с одной стороны, и Томсона и 

его подражателей - с другой. Хотя обе тенденции вписы- 

вались в предромантическое движение, на русской почве 

они получали весьма далекие интерпретации. Сложную и 

исключительно богатую поэму Боброва, представляющую со- 

бой одно из высших достижений русского предромантизма и 

заметное явление в истории русской поэзии в целом, ко- 

нечно, нельзя свести только к проблеме русского юнгиан- 

ства. Для нас сейчас важно одно: описательная поэма 

Боброва рисует трагический мир, находящийся в состоянии 

мучительной динамики, постоянного самоотрицания и дис- 

гармонии. Мир Делиля - Воейкова создает гармонический, 

законченный, завершенный и поэтому статический образ 

природы. Бобров создает 

 

 

Жихарев С. П. Записки современника. С. 252. 

2 Мерзляков в 1820-е гг. переменил отношение к эпи- 

ческой поэзии и сам трудился над переводом "Освобожден- 

ного Иерусалима" Тассо (опубликован в 1828 г.). Интерес 

к античной и итальянской поэзии сближал его с Раичем. 

3 Вацуро В. Э. Литературная школа Лермонтова. С. 51. 

 

 

трагедию, Воейков - утопию. Язык Боброва совсем не вы- 

держанно архаический, он контрастный, "высоко-низкий" 

(карамзинистам это кажется безвкусицей), язык Воейкова 

дает выдержанную среднюю норму карамзинского стиля, он 

ровен и... бесцветен. 

Однако контрастная противопоставленность двух поэм 

не может заслонить и их общих черт: обе они пейзаж- 

но-описательны, в обеих макрокосм пейзажа метафорически 

связан с микрокосмом человеческой личности и человечес- 

кого общества. И именно эта личность Человека, а не ав- 

торская индивидуальность выступает как носитель точки 

зрения текста. Наконец, обе поэмы находятся под сильным 

влиянием научной поэзии с ее особым тяготением к терми- 

нологии и изложению теорий, классификаций. Однако уче- 

ная поэзия Боброва напоминает научные оды и послания 

Ломоносова, а Воейкова - салонную астрономию Фонтенеля 

с его ориентацией на дамский вкус. Это не мешало Воей- 

кову весьма тщательно прорабатывать ботаническую терми- 

нологию и следить за научной точностью своего языка. 

Наклонность к научности, использованию в поэзии ботани- 

ки, географии, минералогии и других естественных наук, 

а также этнографии, исторических экскурсов сделалась 

характерной чертой всей описательной поэзии, признаком 

жанра. Например, Жуковский, готовясь к написанию поэмы 

"Весна" (как сам он указывал, он ориентировался при 

этом на Эвальда Клейста, Томсона и Сен-Ламбера), соста- 

вил себе такой обширный список книг по ботанике, метео- 

рологии, зоологии и антропологии, как будто готовился 

писать не поэму, а ученую диссертацию. Влияние этого 

аспекта описательной поэмы чувствуется в поэмах русско- 

го романтизма, например в "Войнаровском", и поэмах Пуш- 

кина. 

Установка на средний слог, подчеркнутая в самом на- 

чале перевода Воейкова, была свойственна самому жанру, 

компромиссному по своей природе, Не случайно еще Буало, 

говоря о природе описания, употребил столь милое в 

дальнейшем Карамзину и столь же ненавистное Шишкову 

слово "элегантность": 

 

Soyes vif et presse dans vos Narrations 

Soyes riche et pompeux dans vos Descriptions. 

C'est la qu'il faut des Vers etaler Г elegance . 

 

Слово "элегантность" сделалось своего рода индикато- 

ром, разделившим сторонников "нового" и "старого" сло- 

га2. Но дело не только в слове. Не случайно сторонники 

Шишкова, переводя Буало, тщательно заменяли само поня- 

тие. Ср. в переводе Анны Буниной: 

 

Будь жив и быстр, когда предпринял ты рассказ; 

Богат и роскошен, коль пишешь что для глаз. 

Вот случай показать красу стихов созвучных!" 

 

 

 

1 Boileuu N. Les oeuvres. Paris, 1740. Т. 1. Р. 298. 

2 Подробнее об этом см.: Успенский Б. А. Из истории 

русского литературного языка XVIII - начала XIX в.: 

Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. 

[М.], 1985. С. 53-54. 

3 Бунина А. Собр. стихов. СПб., 1821. Ч. 2. С. 125. 

 

 

Изгонялся тот оттенок изящества и простоты одновремен- 

но, дамского вкуса и светскости, который был так важен 

для карамзинистов. Жанру и стилю, по мнению Воейкова, 

должен был соответствовать язык, главным признаком ко- 

торого было отсутствие резких признаков, изящная прес- 

ность, отсутствие крайностей и контрастов. Так, с одной 

стороны, хотя Воейков и не всегда употреблял ненавист- 

ную Шишкову букву ё, рифмы его ясно свидетельствуют, 

что он не чуждался проклятой адмиралом "простонародной" 

йотации. Рифма типа "вод - идёт" об этом ясно свиде- 

тельствует. Напомним, как нервно реагировал Шишков в 

письмах Дмитриеву на соответствующее произношение по 

поводу перевода Раичем "Георгик" Виргилия (Шишков нена- 

видел "новомодную" букву ё и везде писал iо): "Можно ли 

не сожалеть, встречая так часто сие iо, столь несовмес- 

тимое с важностию и чистотою нашего языка? прос- 

тонародное произношение стезёй так мне кажется нехоро- 

шо, как бы кто в бархатном кафтане был и в лаптях". Но 

одновременно мы встречаем у Воейкова в "Садах" и рифму 

"утесы - завесы". Но именно смешение раздражало Шишко- 

ва, писавшего также: "Везде Одно что-нибудь: или 

по-книжному писать, или по-разговорному. В первом слу- 

чае давно известно io, но всегда изгоняемое из чистоты 

языка никогда не писалось; во втором как бы вновь выду- 

манное и премудрым изобретением превращенное в ё, вво- 

дится в употребление; но зачем же оставляется старое 

произношение?"2 

Однако, противостоя литературной языковой позиции 

шишковистов, перевод Воейкова весьма отличался от уста- 

новок как самого Карамзина, так и его молодых поклонни- 

ков типа Жуковского. Лозунгом Карамзина была смелость и 

поэтический эксперимент, лозунгом Воейкова - гладкость 

и новаторство, уже ставшее рутиной. Это ясно видно из 

сопоставления одного и того же отрывка "Садов" в пере- 

воде Карамзина (помещенном в "Письмах русского путе- 

шественника" и Воейкову известном) и Воейкова. 

У Карамзина: 

 

Кто жь милых не терял? Оставь холодный свет, 

И горесть разделяй с унылыми древами, 

С кристаллом томных вод и с нежными цветами; 

Чувствительный во всем себе друзей найдет. 

Там урну хладную с любовью осеняют 

Тополь высокий, бледный тис, 

И ты, друг мертвых, кипарис! 

Печальныя сердца твою приятность знают, 

Любовник нежный мирты рвет, 

Для славы гордый лавр растет; 

Но ты милее тем, которые стенают 

Над прахом щастья и друзей!" 

 

 

1 Письма разных лиц к И. И. Дмитриеву. С. 10. 

2 Там же. С. 9. 

3 Цит. по: Карамзин Н. М. Письма русского путешест- 

венника. Л., 1987. С. 303. 

 

 

У Воейкова: 

 

И кто не испытал в сей жизни огорчений? 

Кто слез не проливал над прахом дорогим? 

Передавай печаль лесам, цветам своим! 

Чувствительный во всем себе друзей находит; 

Он горесть разделить с деревьями приходит: 

Уже над мирною гробницей обнялись 

Задумчивая ель, унылый, нежный тис, 

И ты, почивших друг, о кипарис печальный! 

Ты, охраняющий в могиле пепел хладный, 

Ты ближний нам, родной: любовник мирты рвет, 

Для победителей зеленый лавр растет; 

Им славу и любовь охотно уступаешь 

И сам в печалях нам и горе сострадаешь. 

 

У Карамзина: 

 

Там все велико, все прелестно, 

Искусство славно и чудесно; 

Там истинный Армидин сад, 

Или великого Героя 

Достойный мирный вертоград, 

Где он в объятиях покоя 

Еще желает побеждать 

Натуру смелыми трудами 

И каждый шаг свой означать 

Могуществом и чудесами, 

Едва понятными уму. 

 

Там, в тихой мрачности лесов, 

Везде встречаются Сильваны, 

Подруги скромныя Дианы. 

Там каждый мрамор - бог, 

лесочик всякой - храм 

Герой, известный всем странам, 

На лаврах славы отдыхая, 

И будто весь Олимп сзывая 

К себе на велелепный пир, 

С богами торжествует мир. 

 

У Воейкова: 

 

Там смелость с пышностью 

Искусств соединенны, 

В обворожении все представляют нам; 

Великолепные сады Альцины там, 

Или Армидины чертог и вертограды, 

Обитель роскоши, и неги, и прохлады. 

Нет, это не мечта! 

Зрим въяве пред собой 

 

 

1 Я удержал в этом славном стихе меру оригинала. 

(Примеч. Карамзина) 

2 Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. С. 

304. 

 

 

Тот замок, те сады, в которых царь-герой, 

Ни с кем и в отдыхе деятельном несходный, 

Всегда возвышенный, повсюду благородный, 

Пылает страстию препятства побеждать, 

И чудесами трон блестящий окружать. 

Я углубляюся лесов дремучих в сень, 

Встречаю в чаще древ то Фавна, то Сильвана; 

Венера милая и скромная Диана 


Страница 54 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53  [54]  55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты