Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

ровываемые псевдонимы, вторую степень составляют сокра- 

щения имен, также рассчитанные на легкую дешифровку 

(например, "Л..." вместо "Ливен", в нашей реконструкции 

воспроизводится как "Ливен"). Там, где речь идет о 

дружеской иронии (например, в строфах о Жуковском, Ба- 

тюшкове, о самом себе) - сохраняется фамилия. Правда, в 

различных списках принцип этот проводится с разной сте- 

пенью последовательности. 

Эта иерархия выработалась не сразу. Кроме того, в 

списках часто сказывается тенденция переписчиков "рас- 

шифровать" текст, "догадаться". Поэтому в ряде списков 

строфы, восходящие к первой редакции, нарушают эту сис- 

тему. Но и здесь заметны колебания: Кутузов часто заме- 

няется на "Картузов", Глинка - "Свинка" и пр. Между тем 

относительно Жуковского, Батюшкова, Карамзина, самого 

Воейкова таких замен нет ни в одном списке и, видимо, 

не было ни в каком из авторских вариантов. Показатель- 

но, что в дружественной редакции 1820 г. фигурирует 

"наш Греч", а в 1826-1830 появляется условное имя - 

"Плутов". Своеобразным исключением является строфа 16 

редакции 1826-1830 гг., где имена вообще табуированы. 

Умолчание имен "двух людоедов" не делает текст менее 

понятным, но воспринимается как крайняя степень в ие- 

рархической цепи от обычной фамилии к ее деформации. 

Замены имен подчиняются следующим правилам: они должны 

быть изоритмичны ("Аракчеевы" - "Вельзевуловы"), об- 

разовываться из фамилии ("Хвостов" --"Хлыстов") путем 

незначительного ее искажения и составлять значащее имя, 

соотнесенное с сущностью сатирического портрета. Второе 

правило может опускаться. 

Для построения сатирического портрета также задан 

определенный стереотип. Прежде всего он проявляется в 

отборе персонажей: как мы видели, он не случаен и не 

беспорядочен. В основе его каждый раз лежит четкая и 

легко вычленяемая система, отождествляемая с программой 

определенной литературной группы. Эта программа, именно 

в ее части, общей для всех разнородных членов в доста- 

точной мере аморфного круга, который, хотя не имеет ни 

четких организационных форм, ни деклараций, существует 

как бесспорная реальность в истории русской литературы 

на протяжении нескольких десятков лет, представляет 

общий идеологический код, определяющий наиболее общий 

уровень построения текста. Следующий уровень определя- 

ется жанровой структурой. 

Жанровая структура текста своеобразна: наличие пе- 

рекрещивающихся стабильных правил его организации обес- 

печивает ему максимальную подвижность и вариативность, 

чаще встречающиеся в фольклоре, чем в письменной лите- 

ратуре. Жанр "Дома сумасшедших" - злободневная сатира. 

При этом именно злободневность, порой скандальность, 

составляет основу читательского переживания текста. Для 

этого текст должен всегда быть новым, то есть иметь ме- 

ханизм постоянного обновления. Это достигается "откры- 

тостью" центральной части, которая все время должна по- 

полняться. Стремление к "наиболее полному", сводному 

тексту появляется лишь в поздних списках, когда текст 

"умер", перестав быть фактом живой современной сатиры. 

С этого момента на него начали распространяться струк- 

турные принципы письменной литературы с их стремлением 

к каноническому тексту. В период же своей жизни текст 

подчинялся тенденции умножения вариантов, причем пол- 

ный, упорядоченный его вид, который выступал вперед при 

любой попытке записать сатиру, в реальном восприятии 

отступал на второй план, становясь, в известной мере, 

условностью (в такой же мере, как "биография Ильи" для 

слушателя былины о данном его подвиге). Актуализирует- 

ся, "работает" лишь новая строфа или группа строф, ос- 

тальные, уже десятки лет всем известные, выступают как 

ее потенциальное окружение. В этом отношении любой 

письменный текст сатиры - от авторского автографа до 

исследовательской реконструкции - придает ей некие 

внешние формы законченности, результат перекодировки в 

систему письменных текстов. 

Сказанное сближает "Дом сумасшедших" с таким полу- 

фольклорным жанром, как сатирическая куплетистика,и 

позволяет поставить вопрос о необходимости выделения, 

кроме групп "устное народное творчество" и "письменная 

литература", промежуточной подгруппы "устная литерату- 

ра" или "литературный фольклор". В разные моменты лите- 

ратурного развития эта подгруппа имеет различный удель- 

ный вес в общей системе художественной жизни общества, 

ориентированного на письменную культуру, но окончатель- 

но она не исчезает никогда, так или иначе соотносясь с 

живыми формами бытования литературного текста. Причем 

речь идет не о простом факте существования текстов, в 

силу цензурных условий не ориентированных на печать, а 

о воздействии поэтики, определенными сторонами соприка- 

сающейся с фольклором. 

Предельная условность, легко пересказываемая в форме 

общей схемы, свойственная сатирическим характеристикам 

"Дома сумасшедших", имеет оборотной стороной отнесен- 

ность текста к строго индивидуальному денотату, персо- 

нальный характер сатиры. Одновременно с обильными вклю- 

чениями 

 

 

М. И. Гиллельсону принадлежит попытка узаконить 

для определения этого явления термин "арзамасское 

братство". См.: Гиллельсон М. И. Материалы по истории 

арзамасского братства // Пушкин: Исследования и матери- 

алы. М.; Л., 1962. Т. 4; Он же. П. А. Вяземский: Жизнь 

и творчество. Л., 1969. Гл. 6, 7. 

 

намеков на собственные слова, привычки, действия изоб- 

ражаемых людей это задает тип аудитории, к которой са- 

тира обращена - слушатели должны лично знать тех, кто 

высмеивается, это входит в поэтику сатиры. При том 

"частичном" восприятии сатиры, о котором говорилось вы- 

ше, вполне возможен случай, когда лица, негодующие на 

автора за задевающие их строфы, с наслаждением слушают 

строфы, посвященные их знакомым. Именно с таким воспри- 

ятием мы встречаемся в ряде мемуарных источников. 

Прекрасный пример восприятия сатиры такого типа дает 

сцена чтения письма Хлестакова в "Ревизоре". Письмо 

построено по типу цепочки (кумуляции) сатирических ха- 

рактеристик, читается в аудитории, где все объекты 

сатиры присутствуют. В несколько метафорическом смысле 

можно говорить, что теснота литературного круга 1820-х 

гг. создавала тот же эффект соприсутствия. И полити- 

ческие, и литературные враги, изображенные в сатире Во- 

ейкова, были люди из того же мира, что и сам автор и 

его аудитория, они были человечески известны, знакомы 

по светским, родственным, литературным связям, что ко- 

ренным образом отличалось от сатирической ситуации вто- 

рой половины века. И именно соединение предельно конк- 

ретного знания облика объекта сатиры и предельно схема- 

тического образа "сумасшедшего" создавало семантический 

эффект, который исчезает для читателей, знающих сатиру 

как письменный текст литературы прошлого и лишенных 

всех внетекстовых ассоциаций и связей с этим миром. 

 

1973 

 

 

 

Поэтику Воейкова обернул против него неизвестный 

автор строф о Вампире, которые представляют собой набор 

собственных слов Воейкова и намеков на обстоятельства, 

понятные лишь в тесном литературном кругу. Так, слова о 

"знаменитых друзьях" расшифровываются сопоставлением с 

воспоминаниями Ксенофонта Полевого: 

"Слова: знаменитые друзья, или просто знаменитые на 

условном тогдашнем языке имело особое значение и прои- 

зошло вот таким образом Воейков, сделавшись соиз- 

дателем "Сына отечества", выпрашивал у Жуковского, Пуш- 

кина, князя Вяземского и других известных писателей 

стихотворения для печатания в журнале, где в то же вре- 

мя завел войну с "Вестником Европы", и когда этот жур- 

нал, на своем наречии, объявил однажды, что какой-то 

журнал взял на откуп всех стихотворцев, Воейков с слад- 

кой улыбкой отвечал: "Жалеем о несчастном журнале; а мы 

можем похвалиться, что наши знаменитые друзья украшают 

наш журнал своими бесподобными сочинениями". Это произ- 

вело общий взрыв насмешек и негодования, потому что Во- 

ейкова не любили. По этим причинам, название зна- 

менитых друзей или просто знаменитых стало смешным и 

сделалось вовсе не лестным эпитетом" (Николай Полевой: 

Материалы по истории русской литературы и журналистики 

тридцатых годов / Ред., вступ. ст. и коммент. Вл. Орло- 

ва. Л., 1934. С. 153-154). Далее К. Полевой раскрывает 

связь этой клички с обвинением в литературном аристок- 

ратизме и приводит письмо Булгарина, где это выражение 

встречается. Можно предположить, что строфы о Вампире 

вышли из булгаринского круга. 

"Сады" Делиля 

в переводе Воейкова 

и их место в русской литературе 

 

В 1813 г. Александр Федорович Воейков, в эти годы 

один из наиболее видных литераторов молодого поколения, 

призывал В. А. Жуковского: 

 

Состязайся ж с исполинами, 

С увенчанными поэтами; 

Соверши двенадцать подвигов: 

Напиши четыре части дня, 

Напиши четыре времени, 

Напиши поэму славную, 

В русском вкусе повесть древнюю, - 

Будь наш Виланд, Ариост, Баян!1 

 

За этими строками стояла весьма определенная литера- 

турная программа. Это был призыв обратиться от лирики к 

поэтическому эпосу, к поэме. Призыв этот сразу после 

окончания Отечественной войны 1812 г. получил глубокий 

смысл. Он означал, что Жуковский, стяжавший своим "Пев- 

цом во стане русских воинов" славу народного поэта, мо- 

жет закрепить за собой, а заодно и за возглавленной им 

молодой поэзией, ведущее место в литературе лишь как 

автор масштабных, эпических произведений. Вместо элегий 

и баллад Воейков предлагал Жуковскому путь эпической 

поэзии и точно указывал на жанры, к которым, по его 

мнению, автор "Людмилы" должен был обратиться: 

поэма описательно-дидактическая и поэма сказоч- 

но-шутливая с псевдоисторическим русским сюжетом. 

Жуковского и Воейкова в этот период связывала личная 

дружба и общие воспоминания о Дружеском литературном 

обществе, в стенах которого оба они начинали свой лите- 

ратурный путь, о бурных спорах 1801 г. в полураз- 

 

 

1 Поэты 1790-1810-х гг. Л., 1971. С. 278. 

 

рушенном доме Воейкова на Девичьем поле в Москве, о ре- 

чах покойного их друга Андрея Тургенева и совместном 

чтении Шиллера. 

Однако по сути их литературные воззрения в 1813 г. 

уже были весьма далекими, и за обменом дружескими пос- 

ланиями скрывалось глубокое различие поэтических пози- 

ций. Оценить историческую оправданность позиций каждого 

из поэтов не так просто. С одной стороны, естественным 

кажется отождествить (как это часто делается) описа- 

тельную поэму с традицией классицизма, и тогда перспек- 

тива покажется ясной: элегическая поэзия Жуковского 

предстанет как первая ласточка русского романтизма, а 

Воейков примет вид архаиста, защитника устарелых поэти- 

ческих форм. Однако, с другой стороны, можно вспомнить, 

что уже в середине 1810-х гг. именно перед молодой ли- 

тературой, новаторски разрабатывавшей лирические жанры: 

элегию, романс, песню, - превратившей "легкую поэ- 

зию" в доминирующую литературную форму, встал вопрос об 

освоении поэмы и больших эпических жанров. Потребность 

эта в равной мере осознавалась и Жуковским, и К. Батюш- 

ковым, и литературными теоретиками "Арзамаса". И именно 

тогда обнаружилось, что оба пути, указанные Воейковым, 

- шуточная псевдоисторическая поэма-сказка и описатель- 

ная, с научно-дидактическим оттенком, - представляют 

собой не только вчерашний, но и завтрашний день русской 

поэзии. Не следует забывать связей "Руслана и Людмилы" 

с первой тенденцией и сильное тяготение молодого Пушки- 

на к описательной поэме (ср. первоначальный замысел 

"Кавказа", превратившийся позже в "Кавказского пленни- 

ка", "Тавриду" и т. д.)2. 

Полемические статьи П. А. Вяземского навязали исто- 

рикам литературы представление о том, что русская лите- 

ратура начала XIX в. была полем борьбы между классицис- 

тами ("классиками", в терминологии Вяземского) и роман- 

тиками. Однако еще Пушкин протестовал против этой схе- 

мы, проницательно отвергая реальность существования 

классицизма в России его времени и даже сомневаясь, в 

какой степени это течение вообще захватило русскую ли- 

тературу. 

Но и выдвинутая Ю. Н. Тыняновым схема противостояния 

"архаистов" и "новаторов", в целом весьма плодотворная, 

представляет расстановку поэтических лагерей интересую- 

щей нас эпохи в слишком схематичном виде. 

Прежде всего следует отметить, что оба противоборс- 

твующих лагеря - карамзинистов и шишковистов - вписыва- 

лись в широкое предромантическое движение европейской 

литературы на рубеже XVIII и XIX вв. И традиция Юнга, к 

которой в русском ее варианте восходили программные ус- 

тановки таких признанных "архаистов", как С. С. Бобров3 

или С. А. Ширинский- 

 

 

1 Воспоминания эти сыграли большую роль в личных от- 

ношениях двух поэтов. 

2 Б. В. Томашевский в посвященном творчеству Пушкина 

спецкурсе, читавшемся им в 1940-е гг. в Ленинградском 

государственном университете, высказывал предположение, 

что "Воспоминания в Царском Селе" - отрывок большой 

описательной царскосельской поэмы. В печатных трудах 

ученого эта мысль, кажется, не получила развития. 

3 См.: Зайонц Л. О. Юнг в поэтическом мире С. Бобро- 

ва // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. 1985. Вып. 645. 

 

Шихматов, и традиция Дж. Томсона, с которой связаны са- 

мые ранние поэтические опыты Карамзина, фактически 

представляли разные течения одного поэтического русла. 

Однако увлечение природоописательной поэзией, связывав- 

шейся с именами Томсона и его многочисленных подражате- 

лей, было для Карамзина кратковременным. Уже в том же 

1788 г., когда он переводил для "Детского чтения" Том- 

сона, в "Анакреонтических стихах А. А. Петрову" он 

употребил риторическую фигуру самоуничижительного про- 

тивопоставления себя Томсону. В литературной традиции 

это обычно означает вежливый отказ следовать определен- 

ным поэтическим канонам: 

 

Шатаяся по рощам, 

Внимая Филомеле, 

Я Томсоном быть вздумал 

И петь златое лето; 

Но, ах! мне надлежало 

Тотчас себе признаться, 

Что Томсонова гласа 

Совсем я не имею, 

Что песнь моя несносна. - 

Вздохнув, молчать я должен 2. 

 

В 1787 г. Карамзин опубликовал в "Детском чтении" 

прозаический перевод поэмы Томсона (ч. 10-12) и, види- 

мо, собирался перевести "Времена года" полностью в сти- 

хах. Послание к А. А. Петрову можно рассматривать как 

отказ от этого замысла. 

Жанр поэмы в принципе казался молодому Карамзину ар- 

хаическим: 

переход в поэзии к элегической медитации, балладе, 

короткому лирическому отрывку, в прозе - к опытам бес- 

сюжетно-лирического повествования или, напротив, к ост- 

рой сюжетности, отступающей, однако, на второй план пе- 

ред тонкостью психологического рисунка, - все это ха- 

рактеризовало Карамзина как принципиального эксперимен- 

татора. Описательная поэма как жанр, в достаточной мере 

традиционный, его не интересовала. Однако отход от нее 

не означал принципиальной дискредитации, и имя Томсона, 

равно как и его поэма, продолжают с уважением упоми- 

наться Карамзиным и в дальнейшем. 

Жанровые эксперименты Карамзина проложили путь Жу- 

ковскому, романтический субъективизм которого с наи- 

большей адекватностью выражал себя в лирическом отрывке 

или в "игровой" балладе, балансирующей на грани поэтики 

ужаса и романтической иронии. Повествовательные жанры в 

принципе противоречат поэтике молодого Жуковского. 

Логика литературного развития учеников Карамзина 

превращала малые жанры в центр их художественных поис- 

ков. Именно легкой поэзии приписывалась главная роль в 

развитии языка, что воспринималось как высокая цивили- 

заторская миссия, в сближении литературы и общества, в 

создании средств для утонченного психологического ана- 

лиза. Батюшков был верным 

 

 

1 В "Детском чтении" за 1789 г. (Ч. 18. С. 151) Ка- 

рамзин опубликовал свой перевод заключительной части 

поэмы Томсона "Времена года". 

2 Карамзин Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 

1966. С. 69. 

 

карамзинистом, когда летом 1816 г. при избрании его в 

члены Общества любителей российской словесности при 

Московском императорском университете произнес "Речь о 

влиянии легкой поэзии на язык". Говоря о поэзии, писан- 

ной "в легком роде", Батюшков утверждал, что "сей род 

Словесности беспрестанно напоминает об обществе; он об- 

разован из его явлений, странностей, предрассудков, и 

должен быть ясным и верным его зеркалом". Именно с ним 

связывает Батюшков "будущее богатство языка, столь тес- 

но сопряженное с образованностию гражданскою, с просве- 

щением, и следственно - с благоденствием страны, слав- 

нейшей и обширнейшей в мире". 

Однако логика развития карамзинизма лишь частично 

совпадала с путями общего литературного движения: тре- 

бование эпического повествования, больших жанров связа- 

лось после наполеоновских войн с вопросами народности и 

национального престижа. Хотя шишковисты стремились мо- 

нополизировать это требование, оно имело гораздо более 

широкий, общелитературный, характер: на него чутко отк- 

ликнулся Н. М. Карамзин как автор "Истории государства 

Российского", Н. И. Гнедич как переводчик "Илиады", В. 

Т. Нарежный "Славенскими вечерами". Задача создания по- 

эмы возникает как насущное требование литературной жиз- 

ни перед Жуковским и Батюшковым и включается в програм- 

му "Арзамаса"2. 

Почти одновременно с выступлением Батюшкова в Москве 

произошло другое литературное событие - выход в свет 

русского перевода поэмы Ж. Делиля "Сады". Переводчиком 

был Александр Федорович Воейков3. 

Почему это событие представляет собой определенную 

веху в истории русской литературы начала XIX в., мы 

сможем понять, только обратившись к контексту событий 

той поры. Поэма Делиля не была ни литературной новин- 

кой, ни значительным явлением в мировой литературе. 

Русский перевод ее тоже уже имелся4. Казалось бы, изда- 

ние Воейкова могло потонуть в потоке рутинной перевод- 

ческой продукции тех лет. Случилось иначе. 

Вскоре после окончания Отечественной войны 1812 г. 

вновь приобрел актуальность вопрос о русском гекзамет- 

ре. Поставленный в XVIII в. Треди-аковским и Радищевым 

вопрос о русском гекзаметре разрабатывался в начале XIX 

в. А. Ф. Мерзляковым и Я. А. Галинковским. Однако толь- 

ко в середине 1810-х гг. он приобрел характер животре- 

пещущей проблемы. В 1813 г. С. С. Уваров выступил на 

страницах "Чтения в Беседе любителей русского слова" с 

программным рассуждением в защиту гекзаметра. Инициати- 

ва эта 

 

 

Батюшков К. Опыты в стихах и прозе. СПб., 1817. Ч. 

1: Проза. С. 1 и 11. 

2 См.: Ветшева Н. Ж. Жанр поэмы в эстетике и твор- 

честве арзамасцев. [Автореферат]. Томск, 1984 (здесь же 

приведена библиография работ автора). 

3 Н. Б. Реморова в работе "К истории перевода А. Ф. 

Воейковым поэмы Ж. Делиля "Сады" (по материалам библио- 

теки В. А. Жуковского)", подготовленной ею для "Памят- 

ников культуры", на основании записей Воейкова на полях 

французского экземпляра поэмы Делиля, с которым он ра- 

ботал как переводчик, установила, что перевод был за- 

кончен 28 июня 1815 г. Выход книги в свет тот же автор 

датирует по рукописной дате на экземпляре, подаренном 

переводчиком жене, как "не позднее ноября 1816 г.". Н. 

Б. Реморова не учла другую дату - цензурное разрешение, 

подписанное Тимковским 10 января 1816 г. 

4 В 1814 г. вышел в Харькове перевод А. Палицына. 

 

была поддержана Гнедичем и Воейковым. В послании Уваро- 

ву Воейков писал: 

 

Тщетно полезный муж Тредьяковский желал в Телемахе 

Истинный путь проложить российской эпической музе: 

Многоученый, он не имел дарований и вкуса, 

Нужных вводителю новой системы и новых законов. 

И Ломоносова гений, увенчанный лавром победы, 

Ямб освятил и заставил признать эпическим метром. 

И Херасков повлекся за ним - слепой подражатель. 

И отважный Петров не посмел изобресть в Энеиде 

Нового, больше поэме приличного стопосложенья! 

И стихотворец, рожденный с талантом. Костров в Илиаде 

Ямб утомительный выбрал своим стихотворным размером! 

Сам подражатель Кострова, Гнедич уж несколько песен 

Переложил шестистопными русскими ямбами с рифмой. 

И восхищенный Вергилием и ослепленный Делилем, 

Юноша дерзкий, я перевел половину Георгик, 

Мысля, что рифмой и новым и лучшим размером украсил 

Песни Вергилия, коим в сладости нету подобных. 

Честь и слава тебе, Уваров, славный питомец 

Эллинских муз и германских! Ты, испытательно вникнув 

В стопосложение греков, римлян, славян и германцев, 

Первый ясно увидел несовершенство, и вместе 

Способ исправить наш героический стих... 

 

Таким образом, сам Воейков связывал свой перевод 

"Садов" Делиля и опыты в создании русского гекзаметра 

как разные попытки решить единую задачу - проложить 

путь повествовательной поэзии. 

При этом Воейков не скрывал, что некоторым просве- 

щенным ценителям поэзии переход от александрийского 

стиха к гекзаметру представляется заблуждением. Его не 

удивляет, что 

 

...есть на святой Руси странные люди. 

Люди, которых упрямство ничем не преклонное губит. 

 

Люди эти 

 

Мыслят, что всякая новость в правленьи, в науках, в 

искусствах 

Гибель и веры и нравов и царства ведет за собою. 

 

Этот намек легко расшифровывается: речь, конечно, 

идет о Шишкове и его последователях. Сложнее расшифро- 

вать последующие стихи: 

 

Но признаюсь пред тобой, с удивлением слышу,что те же 

Наши великой ученостью в свете славные люди, 

 

 

Поэты 1790-1810-х гг. С. 282-283. 

 

 

Те просвещенные наши большие бояра, которым 

Прежде читал я старый свой перевод из Георгик, 

С жаром которые выше Делилева труд мой ценили, 

Ныне, когда им новый читаю, жалеют об рифмах. 1 

 

Кто же этот "просвещенный боярин"? Можно предполо- 

жить, что речь идет об И. И. Дмитриеве. 

Роль Дмитриева в литературном процессе 1810-х гг. 

еще мало изучена. Между тем, когда Карамзин сделался 

историографом и демонстративно отошел от животрепещущей 

литературной жизни, карамзинисты остались без автори- 

тетного лидера, который своим общественным и культурным 

весом был бы сопоставим с Державиным и Шишковым. В 

1810-е гг. Дмитриев заметно претендовал на место лите- 

ратурного арбитра и главы не только карамзинистов, но и 

всей русской литературы. Отойдя от активного творчест- 

ва, он занял место хранителя вкуса, полномочного предс- 

тавителя Карамзина, высшей инстанции в оценке явлений 

текущей литературы. Эту роль он стремился осуществлять 

не в форме выступлений в печати, а путем устных оценок, 

являющихся окончательными приговорами, популяризировать 

которые в печати он предоставил молодым адептам. 

Несмотря на многолетнюю и искреннюю личную дружбу и 


Страница 53 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52  [53]  54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты