Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Мерзлякова. Такого внимания не привлекала его гражданс- 

кая поэзия. Между тем для своего времени она была при- 

мечательным литературным явлением. 

Творчество Мерзлякова в своих истоках было связано с 

первыми попытками критики карамзинизма как ненародного 

направления в искусстве и откликнулось на заключитель- 

ные этапы этой полемики. Это не случайно: Мерзляков был 

поэтом, чей творческий путь, как и у Востокова, Гнеди- 

ча, Крылова и ряда менее значительных поэтов, шел в 

ином направлении, чем господствующие течения современ- 

ной им дворянской поэзии. Испытывая ее влияние и, в 

свою очередь, влияя на нее, творчество Мерзлякова в 

лучшей его части предсказывало демократический период 

литературы, в частности - поэзию Кольцова. 

 

1958 

 

 

1 Денница: Альманах на 1831 год / Изд. М. Максимови- 

ча. М., С. XI-XII. 

2 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 531-532. 

 

 

Памяти 

Марка Константиновича 

Азадовского 

 

Сатира Воейкова 

"Дом сумасшедших" 

 

Личность Александра Федоровича Воейкова, так же как 

его творчество, никогда не была предметом пристального 

монографического исследования, хотя многочисленные упо- 

минания его имени встречаются почти во всех работах, 

посвященных литературе и журналистике начала XIX в. Од- 

нако, если выбрать из всех источников все достойное 

внимания, что мы знаем о Воейкове, перед нами окажется 

рассыпающийся набор мнений, а не единый, органический 

образ: тираноборец в речах Дружеского литературного об- 

щества, мелкий домашний тиран и доносчик на кафедре, 

каким он предстает в материалах, связанных с биографией 

В. Жуковского, и в освещении Н. Греча, партизан 1812г., 

арзамасец, защитник М. Сперанского в обстановке всеоб- 

щей к нему неприязни, человек, вызывающий своим свобо- 

домыслием устойчивые симпатии П. А. Вяземского, враг Ф. 

Булгарина, Греча, О. Сенковского и журналист, похваляв- 

шийся своей беспринципностью, - таков далеко не полный 

перечень "ликов" Воейкова, который, в первую очередь, 

был мистификатором. Не случайно он широко прибегал к 

печатанью собственных произведений под вымышленными 

именами (так, он выдумал якобы рано умершего поэта Ста- 

линского, под именем которого печатал свои стихотворе- 

ния) или к использованию имен реальных, но уже скончав- 

шихся литераторов, которым приписывал плоды своей музы 

(так было, например, с А. Мещевским), создавая тем са- 

мым многочисленные трудности для будущих историков ли- 

тературы. Мистификация, игра в жизни и литературе, сме- 

на масок доставляли ему, видимо, не лишенное цинизма 

удовольствие. Это заставляет с особой осторожностью от- 

носиться к свидетельствам современников, которые часто 

- лишь протокольные показания жертв мистификации. 

Добавочные трудности связаны с тем, что исследователь 

Воейкова оказывается перед проблемами самого первичного 

характера: не выявлен корпус текстов, подлежащих изуче- 

нию в связи с данным вопросом, не исследованы самые 

элементарные текстологические задачи. В этих условиях 

представляется более оправданной не попытка синтетичес- 

кой переоценки позиции и значения Воейкова, а исследо- 

вание частных, отчетливо выделенных проблем. 

Предметом настоящей работы мы избрали центральное 

произведение Воейкова - "Дом сумасшедших". 

 

Текстология памятника 

 

Изучение произведения начинается с установления на- 

дежного текста. Применительно к "Дому сумасшедших" за- 

дача эта представляется весьма сложной. Памятник созда- 

вался в течение многих лет, причем иногда текст перера- 

батывался коренным образом и создавался новый, иногда 

же писались отдельные строфы на злободневные темы, ко- 

торые распространялись изолированно, без каких-либо 

указаний на место включения их в произведение. 

"Дом сумасшедших" - произведение, к которому в прин- 

ципе не применимо понятие окончательного текста. Предс- 

тавляя собой цепь злободневных строф, оно создается с 

расчетом на продолжение. Этим поддерживается постоянная 

злободневность (с оттенком скандальности) текста, кото- 

рая составляет непременное условие его живого читатель- 

ского функционирования. 

Поэтому понятие "история текста" здесь - не путь к 

некоторому окончательному, стабильному состоянию, а, 

скорее всего, может быть сопоставлено с обычным литера- 

туроведческим значением "текста". Под текстом в данном 

случае приходится понимать не синхронно организованное 

состояние произведения, изменение которого приводит к 

возникновению другого текста, а самое движение. Реконс- 

трукция истории создания дает текст того "Дома сумас- 

шедших" Воейкова, который реально участвовал в русском 

литературном процессе 1810-1830 гг. 

Однако на пути этой реконструкции возникает ряд 

трудностей: не все этапы представлены автографами, не- 

которые приходится восстанавливать по спискам. Но вла- 

дельцы списков, восходящих к той или иной ранней редак- 

ции текста, подновляли их по более поздним вариантам, 

выбирая из них, порой совершенно произвольно, отдельные 

понравившиеся им строфы. Все это заставляет относитель- 

но каждой строфы заново ставить вопрос о ее датировке 

и, следовательно, принадлежности к той или иной редак- 

ции. 

По счастью, острая актуальность характеристик, поэ- 

тика конкретных намеков позволяют почти во всех случаях 

датировать строфы достаточно точно. 

Общая датировка работы Воейкова над текстом сатиры оп- 

ределяется надписью, имеющейся на ряде авторитетных 

списков и, бесспорно, восходящей к авторскому свиде- 

тельству: ""Дом сумасшедших" сочинен А. Ф. Воейковым 

осенью 1814 года в тамбовской деревне Авдотьи Никола- 

евны Арбениной; 

продолжен в 1822, 1826, 1836, 1837 и 1838 годах в 

Петербурге. Этот список скопирован с собственноручного 

списка сочинителя в 1837 году. Написанные им после того 

куплеты и те, которые он всегда хранил в тайне, также 

варьяции, добавлены из оставшихся по смерти его собс- 

твенноручных же черновых бумаг"2. 

Итак, начало работы следует датировать 1814 г. Одна- 

ко наиболее ранние тексты, которыми мы располагаем, от- 

носятся к 1817 г. Это автограф РГБ (Ф. 233 Полторацко- 

го. П. 9. Ед. хр. 37) на бумаге с водяным знаком 

"1817". Тот же водяной знак и на восходящей к этому 

тексту ранней копии П. П. Свиньина (РНБ. Ф. 679 П. П. 

Свиньина. № 133). Но автограф из собрания Полторацкого 

содержит два текстовых пласта. Если верхний дает нам 

редакцию 1817 г., то нижний (сначала представлявший бе- 

ловой автограф) - авторская копия более раннего текста. 

Возможно, предположительно его можно отнести к 1814 г. 

Приведем этот текст: 

 

 

1 Ср. надпись на одном из ранних автографов (РНБ): 

"Сочинена в 1817 осенью 1814 года", что, видимо, следу- 

ет истолковывать как указание на начало и конец работы 

над первой редакцией. Истоки замысла, возможно, уходят 

и в более раннее время. Г. В. Ермакова-Битнер пишет: 

"Первые черновые наброски "Дома сумасшедших", возможно, 

относятся еще к началу 1810-х гг. 9 августа 1812 г. Ба- 

тюшков пишет Дашкову: "Я и сам на днях отправляюсь в 

Москву. Я увижу и Каченовского, и Мерзлякова, и 

весь Парнас, весь сумасшедший дом кроме нашего милого, 

доброго и любезного Василия Львовича"". И заключает: 

"Это письмо Батюшкова свидетельствует о том, что уже в 

1812г., по-видимому, существовали наброски поэмы Воей- 

кова. И Каченовский, и Мерзляков попали в "Дом сумас- 

шедших", в самый первый вариант, и Василий Львович Пуш- 

кин сначала там находился, но потом на его место был 

помещен Хвостов" (Поэты-сатирики конца XVIII - начала 

XIX в. Л., 1959. С. 673). К сожалению, исследовательни- 

ца, видимо, ошибочно истолковывает цитируемое ею пись- 

мо: говорить на его основании о существовании какой-ли- 

бо рукописи не приходится. Во-первых, никаких упомина- 

ний о такой рукописи в переписке и других документах 

окружения Воейкова не имеется (сам Воейков свидетельст- 

вовал, что Вяземский в 1815 г. в Дерпте был первым чи- 

тателем его сатиры; зачем Воейков стал бы долгие годы 

прятать произведение, весь смысл которого заключался в 

игре на скандальной актуальности текста?). Во-вторых, 

перечень имен в письме Батюшкова не совпадает с сатирой 

Воейкова: Мерзляков в ней упоминается, но не как житель 

"желтого дома", а включение имени В. Л. Пушкина, как 

это видно из анализа текста, вторично и, видимо, дати- 

руется 1815 г. До и после этого эпизода его устойчиво 

заменял граф Хвостов. Однако из этого письма следует, 

что определение русского Парнаса как "сумасшедшего до- 

ма" бытовало в литературном окружении Воейкова. В 1807 

г. в "Послании моему старосте" Воейков сравнивал писа- 

ние стихов с возможностью "в сумасшедший дом в жару 

не залететь". Этот, видимо, принятый в дружеском 

кругу образ стал зерном, из которого вырос замысел са- 

тиры. 

2 Цит. по копии РГБ. Ф. 53 (А. В. Висковатов). Ед. 

хр. 6334. Л. 258-280. Аналогичная надпись имеется и на 

ряде других списков, например: РНБ. Ф. 37 (Артемьев). 

Ед. хр. 250. 

 

 

I редакция. 1814-1817 

 

Други милые, терпенье, 

Расскажу вам чудный сон. 

Не игра воображенья, 

Не случайный призрак он. 

Нет - то мщенью предыдущий 

И страшащий с неба глас, 

К покаянию зовущий 

И пророческий для нас. 

 

Ввечеру, простившись с вами, 

В уголку сидел один 

И Кутузова стихами 

Я раскладывал камин, 

Подбавлял из Глинки сору, 

И твоих, о Мерзляков! 

Из "Амура" по сю пору 

Недочитанных стихов. 

 

Дым от смеси этой едкой 

Нос мне сажей закоптил 

Но в награду крепко, крепко 

И приятно усыпил. 

Снилось мне, что в Петрограде 

Чрез Обухов мост пешком 

Перешед, спешил к ограде 

И вступаю в желтый дом. 

 

От любови сумасшедших 

В список бегло я взглянул 

И твоих проказ прошедших 

Длинный ряд воспомянул, 

О, Кокошкин! Долг романам 

И тобою заплачен; 

Но, сказав "прости" обманам, 

Ты давно уж стал умен. 

 

Ах! и я... Но сновиденье 

Прежде други расскажу: 

Во второе отделенье 

Я тихохонько вхожу. 

Тут - один желает трона, 

А другой - владеть луной, 

И портрет Наполеона 

Намалеван, как живой. 

 

Я поспешными шагами 

Через залу перешел 

И увидел над дверями 

Очень четко: "Сей отдел 

Прозаистам и поэтам, 

Журналистам, авторам; 

Не по чину, не по летам, 

Здесь места по нумерам". 

 

Двери настежь Надзиратель 

Отворя, мне говорит: 

Нумер первый - ваш приятель, 

Каченовский здесь сидит 

Букву Э на эшафоте 

С торжеством и пеньем жжет, 

Ум его всегда в работе - 

По крюкам стихи поет, 

 

То кавыки созерцает, 

То обнюхивает гниль, 

Духу роз предпочитает, 

То сметает с книжиц пыль 

И, в восторге восклицая, 

Набивает ею рот: 

"Сор славянский, пыль родная! 

Слаще ты, чем мед и сот!" 

 

Вот на розовой цепочке 

Спичка Шаликов в слезах 

Разрумяненный, в веночке 

В яркопланжевых чулках. 

Прижимая веник страстно, 

Кличет Граций здешних мест 

И, мяуча сладострастно, 

Размазню без масла ест. 

 

Нумер третий: на лежанке 

Истый Глинка восседит, 

Перед ним дух русский - в склянке 

Нераскупорен стоит. 

Книга кормчая отверста 

И уста отворены, 

Сложены десной два перста, 

Очи вверх устремлены: 

 

"О, Расин! Откуда слава! 

Я тебя, дружок, поймал, - 

Из российского Стоглава 

Ты "Гафолию" украл. 

Чувств возвышенных сиянье, 

Выражений красота 

В "Андромахе" - подражанье 

"Погребению кота"!" 

 

 

"Ты ль. Хвостов? - к нему вошедши, 

Вскликнул я. - Тебе ль здесь быть? 

Ты дурак - не сумасшедший, 

Не с чего тебе сходить!" - 

В Буало я смысл добавил, 

Лафонтеня я убил, 

Я Расиня обесславил, - 

Быстро он проговорил. 

 

И читать мне начал оду. 

Я искусно улизнул 

От мучителя, но в воду 

Прямо из огня юркнул. 

Здесь старик с лицом печальным 

Букв славянских красоту, 

Мажет золотом сусальным 

Пресловутую фиту, 

 

И на мебели повсюду 

Коронованное кси, 

Староверских книжиц груду 

И в окладе ик и пси. 

Том в сафьян переплетенный 

Тредьяковского стихов 

Я увидел изумленный 

И узнал, что то Шишков. 

 

Вот Сладковский восклицает: 

"Се, се Россы, се сам Петр! 

Се со всех сторон сияет 

Молния из тучных недр! 

И чрез Ворсклу при преправе 

Градов на суше творец 

С твердостью пошел ко славе 

И поэме сей конец". 

 

Вот - Жуковский в саван длинной 

Скутан, лапочки крестом, 

Ноги вытянув умильно, 

Дразнит черта языком, 

Видеть ведьму вображает 

И глазком ей подмигнет, 

И кадит, и отпевает, 

И трезвонит, и ревет. 

 

Вот Кутузов: он зубами 

Бюст грызет Карамзина, 

Пена с уст течет ручьями, 

Кровью грудь обагрена. 

Но напрасно мрамор гложет - 

Только время тратит в том, 

Он вредить ему не может 

Ни зубами, ни пером. 

 

Но Станевич в отдаленьи, 

Увидав, что это я, 

Возопил в остервененьи: 

"Мир! Потомство! 

За меня Злому критику отметите, 

Мой из бронзы вылив лик. 

Монумент соорудите; 

Я заслугами велик!" 

 

-Как! И ты бессмертьем льстишься? 

О червяк! Отец червей! - 

Я сказал, - и ты стремишься 

К славе из норы своей? 

И тогда как свет не знает 

Точно где, в каких местах 

Храбрый Игорь почивает, 

Где Пожарского скрыт прах, 

 

Где блистала Ниневия 

И роскошный Вавилон, 

Русь давно ль слывет Россия? 

Кем наш север заселен? 

"Двор читал мои творенья, - 

Молвил он, - и государь 

Должен в знак благоволенья..." 

- Стой, дружок. Наш добрый царь 

 

Дел без нас имеет кучу: 

То мирит, смятенный мир, 

От царей отводит тучу; 

То дает соседям пир. 

То с вельможами хлопочет, 

То ссылает в ссылку зло, 

А тебя и знать не хочет, 

Посиди - тебе тепло. 

 

Чудо! Под окном на ветке 

Крошка Батюшков висит 

В светлой, проволочной клетке; 

В баночку с водой глядит, 

И поет певец согласный: 

"Тих, спокоен сверху вид, 

Но спустись туда - ужасный 

Крокодил на дне лежит". 

 

Вот Грузинцев, и в короне, 

И в сандалиях, как царь, 

Горд в мишурном он хитоне, 

Держит греческий букварь. 

"Верно Ваше сочиненье", - 

Скромно задал я вопрос. 

- Нет, Софоклово творенье,- 

Отвечал он, вздернув нос. 

 

Я бежал без дальних споров. 

- Вот еще, - сказали мне. 

Я взглянул: Максим Невзоров 

- - Углем пишет на стене: - 

"Если б так, как на Вольтера, 

Был на мой журнал расход, 

Пострадала б горько вера: 

Я вредней, чем Дидерот". 

 

От досады и от смеху 

Утомлен, я вон спешил, 

Горькую прервав утеху, 

Но смотритель доложил: 

"Ради ль вы или не ради 

Но указ уж получен, 

Вам отсель нельзя ни пяди 

И указ тотчас прочтен: 

 

- Тот Воейков, что Делиля 

Столь безбожно исказил, 

Истерзать хотел Эмиля 

И Виргилию грозил, 

Должен быть как сумасбродный 

В цепь посажен в желтый дом; - 

Темя все обрить сегодня 

И тереть почаще льдом". 

 

Прочитав, я ужаснулся, 

Хлад по жилам пробежал, 

И, проснувшись, не очнулся 

И не верил сам, что спал. 

Други, вашего совету; 

Без него я не решусь: 

Не писать - не жить поэту, 

А писать начать - боюсь. 

 

Верхний слой автографа из собрания Полторацкого, ко- 

торый образует редакцию 1817 г., отличается тем, что 

все строфы снабжены номерами (арабские цифры), а в 

текст внесены следующие изменения: 

 

Други милые! Терпенье! 

Нет - но мщенью предыдущий 

И грядущий с неба глас, 

Я в углу сидел один 

 

Я растапливал камин 

Недоконченных стихов 

И в награду крепко, крепко 

Перешед, спешу к ограде 

Я тихонечко вхожу } 

Я чинехонько вхожу } (оба варианта не зачеркнуты) 

Тут портрет Наполеона 

Прямо из огня нырнул 

И в окладе икс и пси. 

 

К редакциям 1814-1817 гг. следует отнести варианты, 

извлекаемые из списков ИРЛИ, РНБ, РГБ, РГАЛИ и ГИМ 

(первая цифра обозначает номер строфы, вторая - стиха): 

 

1,4. Не паров скопленье он 

4,5. О, Каверин, долг романам 

Карамзин! О, долг романам 

12,1. "Пушкин, ты? - к нему вошедши 

16,6. Тихо в гроб к себе зовет 

 

В ряде списков стихи 5-8 в строфе 19 и 1-4 в строфе 

20 отсутствуют, зато после строфы 24 введены: 

 

Слог мой сладок, как микстура 

Мысли громки без ума, 

Толстая моя фигура 

Так приятна, как чума. 

 

Строфа 16, посвященная Жуковскому, видимо, в наибо- 

лее раннем тексте 1814 г. отсутствовала и появилась при 

одной из промежуточных переработок (вернее всего, ее 

следует связать с 1815-1816 гг. - арзамасскими пародия- 

ми и полемикой вокруг баллады "Людмила"). В наиболее 

ранних списках она, как правило, не встречается. 

В списке РГАЛИ (Ф. 1346. On. 1. Ед. хр. 569) имеются 


Страница 49 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48  [49]  50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты