Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

взгляд арзамасцев на произведения их литературных про- 

тивников как на бессмыслицу (ниже курсив в стихах мой. 

- Ю. Л.): 

 

Страшися участи бессмысленных певцов, 

Нас убивающих громадою стихов! 

 

("К другу стихотворцу". 1814) 

 

Измученный напевом 

Бессмысленных стихов, 

Ты спишь под страшным ревом 

Актеров и смычков? 

 

("Послание к Галичу", 1815) 

 

В ужасной темноте пещерной глубины 

Вражды и Зависти угрюмые сыны, 

Возвышенных творцов Зоилы записные 

Сидят - Бессмыслицы дружины боевые. 

Далеко диких лир несется резкой вой, 

Варяжские стихи визжит Варягов строй. 

 

("К Жуковскому". 1816) 

 

Не дерзал в стихах бессмысленных 

Херувимов жарить пушками... 

 

("Бова", 1814) 

 

Но Тредьяковского оставь 

В столь часто рушимом покое. 

Увы! Довольно без него 

Найдем бессмысленных поэтов... 

 

("К Батюшкову", 1814) 

 

Мы выбрали примеры только из лицейской лирики Пушки- 

на. Их можно было бы значительно умножить цитатами из 

других поэтов. Итак, с одной стороны, "бессмыслица", с 

другой - "здравый смысл". Не случайно Жихарев называл 

арзамасцев: "Грозные защитники здравого рассудка"2. 

Эта же антитеза могла реализовываться как противо- 

поставление "слов" и "мыслей". Спор между шишковистами 

и карамзинистами, с этой позиции, понимался как столк- 

новение защитников пустых слов и современных идей: 

 

 

1 Показательно, что к "бессмысленным поэтам" отнесе- 

ны не только "беседчики", но и предромантик Клопшток 

(ср. ниже. С. 337). 

2 "Арзамас": В 2 кн. М., 1994. Кн. 1. С. 411. 

 

Кто мыслит правильно, кто мыслит благородно, 

Тот изъясняется приятно и свободно. 

Славянские слова таланта не дают... 

 

Нам нужны не слова, нам нужно просвещенье. 

 

(В. Л. Пушкин. "К В. А. Жуковскому", 1810) 

 

Не тот к стране родной усердие питает, 

Кто хвалит все свое, чужое презирает, 

Кто слезы льет о том, что мы не в бородах, 

И, бедный мыслями, печется о словах! 

 

(В. Л. Пушкин. "К Д. В. Дашкову". 1811) 

 

Отрицательный пример отождествлялся также с "диким 

вкусом", отсутствием изящества и благородства стиля. 

Все это соединялось в представлении о том, что хорошая 

поэзия - это поэзия понятная: 

 

Разбирал я немца Клопштока 

И не мог понять премудрого! 

Я хочу, чтоб меня поняли 

Все от мала до великого. 

 

(А. С. Пушкин. "Бова". 1814) 

 

Следствием этого было представление о том, что поэ- 

тический текст не устанавливает новые, еще неизвестные 

читателю правила, а реализует уже известные нормы. Со- 

вершенство поэтического мастерства - в легкости, а не в 

затрудненности для читателя. Это, в частности, отделяло 

карамзинизм и от классицизма: представление о поэзии 

как трудной науке, овладение нормами которой требует 

значительных усилий, третировалось как "педантство". 

Идеалом поэта был не ученый-труженик, знаток-филолог, а 

беспечный ленивец, иногда светский человек, иногда бег- 

лец, покинувший стеснительный свет ради тесного кружка 

друзей и мирной праздности. 

Связь со скептической философией конца XVIII в., 

сомнение в незыблемости истин, борьба с иерархическим 

построением культуры, в частности с теорией жанров, от- 

деляли карамзинистов от классицизма. Но как бы мы ни 

повернули антитезу "классицизм - романтизм", она не 

покрывает реальной ситуации, сложившейся в русской ли- 

тературе интересующей нас эпохи. Это тонко почувствовал 

Кюхельбекер. Касаясь литературных споров 1824 г., он 

писал: "Явная война романтиков и классиков, равно обра- 

зовавшихся в школе Карамзина". И далее: "Германо-россы 

и русские французы прекращают свои междуусобия, чтобы 

соединиться им противу славян, равно имеющих своих 

классиков и романтиков! Шишков и Шихматов могут быть 

причислены к первым; Катенин, Грибоедов, Шаховской и 

Кюхельбекер ко вторым"'. 

Идеал легкой для восприятия, правильной, незатрудни- 

тельной поэзии, построенной не на нарушении литератур- 

ных норм, а на виртуозном владении 

 

 

1 Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. 

Л., 1979. С. 498, 500. 

 

 

 

ими, не мог создать эффектного, поражающего, яркого 

стиля. Соединение несоединимого - например, ритмических 

интонации одного жанра и тематики другого - воспринима- 

лось как свидетельство плохого вкуса. Пуризм становился 

нормой литературного вкуса, а внимание критика сосредо- 

точивалось на мелких и мельчайших оттенках. Более точ- 

ное выражение воспринималось как глубокая мысль; незна- 

чительное отклонение, подводящее к грани нормы, - как 

литературная смелость. 

Так, например, характерно одобрение следующего стиха 

из послания В. Л. Пушкина арзамасцам: 

 

Нет, бурных дней моих на пасмурном закате... 

 

"Вот еще стих, достойный арзамасца: он говорит и во- 

ображению и сердцу". Стих построен на мельчайших се- 

мантических сдвигах: "дни" в значении "жизнь", а "ве- 

чер", "закат" - "старость" представляли собой штампо- 

ванные и семантически стершиеся перифразы. Присоедине- 

ние к этому ряду эпитета "пасмурный" активизировало эти 

значения, заставляя воспринимать компоненты фразеоло- 

гизма в их реальном лексическом значении. Вносимый в 

формально-языковое выражение элемент зримой картинности 

воспринимался как смелость. 

Другая особенность стиха - в соединении элегической 

лексики и синтаксической инверсии, которая была призна- 

ком "возвышенной" поэзии. Поскольку оба жанровых вида 

воспринимались как "благородные" и поэтичные, соедине- 

ние это не рождало диссонанса, было допустимым, но явс- 

твенно ощущалось при микростилистическом подходе к поэ- 

зии. 

Однако у поэтической системы этого типа была еще од- 

на особенность: 

она не могла существовать и развиваться вне поэти- 

ческих альтернатив. Если кто-то ценится за выполнение 

правил, то сама сущность такого подхода подразумевает 

наличие рядом кого-то, кто этих правил не выполняет. В 

этом смысле "Беседа" была абсолютно необходима карамзи- 

нистам для определения собственной позиции. Это обусло- 

вило значение полемики и пародии в литературной жизни 

"Арзамаса" и одну специфическую трудность: культурный 

масштаб литературных противников "Арзамаса", порой 

весьма незначительный, оказывался для арзамасцев мери- 

лом ценности их собственной поэзии. Это беспокоило ка- 

рамзинистов, и жалобы на "ничтожность" занятий, посвя- 

щенных высмеиванию "беседчиков", вскоре стали всеобщи- 

ми. К счастью, структура карамзинизма как литературного 

течения была сложнее его собственной программы, и это 

обеспечило ему гораздо большую культурную значимость. 

Как мы уже отмечали, литературная программа карамзи- 

низма полнее всего реализовалась в его массовой продук- 

ции2, а давление критики на поэтов неизменно проявля- 

лось в виде стремления к сглаживанию резких черт свое- 

 

1 "Арзамас". Кн. 1. С. 371. 

2 В этом смысле показательно,, что именно Дмитриев, 

даже в большей мере, чем Карамзин, стал классиком ка- 

рамзинистов. Столь же показательно стремление Пушкина 

возвысить авторитет Карамзина-поэта за счет Дмитриева. 

 

образия каждого из них. Не случайно Пушкин считал, что 

влияние записных теоретиков ортодоксального карамзиниз- 

ма приводит к торжеству посредственности. Он писал Жу- 

ковскому: "Зачем слушаешься ты маркиза Блудова? Пора бы 

тебе удостовериться в односторонности его вкуса" (XIII, 

167). 

Но карамзинизм - это не только литературные суждения 

Блудова и Дашкова или басни Дмитриева, послания В. Л. 

Пушкина и Воейкова, не только элегии Жуковского и не 

только то, что полностью соответствовало господствовав- 

шим в "Арзамасе" вкусам. Система нуждалась в контрастах 

и сама их создавала. Идеалу "здравого смысла" противос- 

тояла не только "бессмыслица" "беседчиков", но и стран- 

ность поэтических вымыслов Жуковского - "поэтическая 

бессмыслица", с одной стороны, и "галиматья", дружеская 

фамильярная поэзия, сатиры Воейкова, гусарщина Дениса 

Давыдова - с другой (в кругу этих же представлений ос- 

мыслялись послания Долгорукова, "исполненные", по сло- 

вам Батюшкова, "живости"). Одни из этих произведений 

были выше суда строгого рассудка, другие - ниже, но и 

те и другие создавали представление о произведениях, 

находящихся за пределами теоретической доктрины и обра- 

зующих мир "поэтической бессмыслицы", к которой непри- 

менимы литературные программы и нормы. "Есть два рода 

бессмыслицы: одна происходит от недостатка чувств и 

мыслей и недостатка слов для их выражения", - писал 

позже Пушкин (XI, 53-54). Характеристика "бессмыслицы" 

первого типа - почти дословное повторение арзамасских 

упреков шишковистам ("и, бедный мыслями, печется о сло- 

вах"). 

В эпоху романтизма и в последующие годы Пушкин неод- 

нократно обращал внимание на разрыв, существующий между 

"умом" и "поэзией": 

"Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи" (XI, 

53). О грузинской песне он писал: "В ней есть какая-то 

восточная бессмыслица, имеющая свое поэтическое досто- 

инство" (VIII, 457-458), а говоря о трудности перевода 

Мильтона, указал на необходимость передачи языка "тем- 

ного, запутанного, выразительного, своенравного и сме- 

лого даже до бессмыслия" (XII, 144). 

Поэзия "нижнего этажа", поэзия, выключенная из поэ- 

зии, всегда занимала в творчестве карамзинистов значи- 

тельное место. В бумагах Андрея Тургенева рядом с наб- 

росками элегий находим наброски поэмы, построенной по 

всем законам позже культивировавшейся в "Арзамасе" "га- 

лиматьи", хотя и одновременно не без влияния травестий- 

ной поэзии XVIII в.: 

 

Блаженны времена седые, 

Когда в пустынях вождь блуждал, 

Когда источники златые 

Из камня тростию качал, 

Когда с небес барашки, каша 

Валились в горло предкам нашим, 

Кормили gratis их живот, 

Когда квадрант остановляли 

И сих безумцев уверяли, 

Что солнцу "тпру!" сказал их вождь. 

О Генрихи! О Людовики! 

Петр Третий, Павел, Цесарь, Карл! 

Вам снежны летом обелиски 

Рабов сонм подлый воздвигал. 

Вы много каши наварили 

И так ее пересолили, 

Что опились мы кислых щей... 

 

Если в этих стихах встречаются и насмешки над Библи- 

ей, и смелые антидеспотические выпады (поэма, видимо, 

писалась при жизни Павла I), то рядом с ними находим 

строки с демонстративной установкой на бессмыслицу. Бо- 

напарт характеризуется так: 

 

Бессмертну шапку не ломая, 

Шандал с поставцем съединив, 

Из капли океан глотает 

Под тению берез и ив, 

Смущенью зайцев веселится, 

Жужжанью шершней не дивится 

И средь изобранных зыбей 

Министров кормит колбасами 

И, залепив их рот блинами, 

Смеется естеству людей. 

 

В макаронических стихах И. М. Долгорукова, в буриме 

В. Л. Пушкина, в "галиматье" Жуковского проявлялась та 

же тенденция. Вспомним, в какой восторг привела Вяземс- 

кого и Пушкина переделка одной из исполнительниц "Чер- 

ной шали": "Однажды я созвал нежданных гостей". Вяземс- 

кий писал Пушкину: "Это сочетание двух слов - самое 

нельзя прелести!" Пушкин согласился: "Я созвал неждан- 

ных гостей, прелесть - не лучше ли еще незвинных" (XI- 

II, 201, 210). 

 

"Галиматья" имела своих классиков. С этим же связана 

специфическая слава Хвостова: создаваемые им всерьез 

произведения воспринимались читателями как классика 

бессмыслицы. Но при этом за ними признавалась своеоб- 

разная яркость, незаурядность. Это были произведения, 

возвышающиеся, в силу своей нелепости, над уровнем пос- 

редственности. Пушкин писал: 

"Что за прелесть его [Хвостова] послание! Достойно 

лучших его времен. А то он сделался посредственным, как 

Василий Львович, Иванчин-Писарев и проч." (XIII, 137). 

Вопрос этот был более серьезен, чем может показать- 

ся: механизм "бессмыслиц" представлял собой стилисти- 

ческие и семантические сочетания, запрещенные здравым 

смыслом и поэтическими нормами. Когда определились кон- 

туры романтизма, именно периферия карамзинизма стала 

восприниматься как наиболее ценное в его наследии. Даже 

в "бессмыслицах" обнаружилось нечто имеющее серьезную 

ценность. В частности, в них накапливался опыт неожи- 

данных семантических сцеплений, основа метафоризма сти- 

ля. Вспом- 

 

 

I ИРЛИ. Архив бр. Тургеневых. 

 

ним, что для Воейкова метафоризм "Руслана и Людмилы" 

представлял собой бессмыслицу: 

 

"Трепеща, хладною рукой 

Он вопрошает мрак немой. 

 

"Вопрошать немой мрак" смело до непонятности, и если 

допустить сие выражение, то можно будет написать: "го- 

ворящий мрак", "болтающий мрак", "болтун мрак", "споря- 

щий мрак", "мрак, делающий неблагопристойные вопросы и 

не краснея на них отвечающий: жалкий, пагубный мрак!" 

 

С ужасным, пламенным челом. 

 

То есть с красным, вишневым лбом". 

Метафора, семантический и стилистический сдвиг, ко- 

торые сыграли столь значительную роль в формировании 

поэтики романтизма, завоевывали себе место в периферий- 

ных жанрах карамзинистов. В рецензии на перевод С. Вис- 

коватовым трагедии Кребильона "Радамист и Зенобия" Жу- 

ковский писал, что поэтическая выразительность достига- 

ется "не одними словами, но вместе и расположением 

слов"2. Искусство, построенное на эффекте соположения 

несополагаемых единиц, было органически чуждо карамзи- 

низму с его культом меры, поэтического приличия, соот- 

ветствия. Поэзия несоответствия карамзинизму была чуж- 

да. Но культ "соразмерностей прекрасных" (Баратынский) 

нуждался в дисгармоническом фоне. И фон этот создавался 

не только "дикой" поэзией литературных противников. Ли- 

тература, стремящаяся к строгой нормализации, нуждается 

в отверженной, неофициальной словесности и сама ее соз- 

дает. Если литературные враги давали карамзинистам об- 

разцы "варварского слога", "дурного вкуса", "бедных 

мыслей", то "галиматью", игру с фантазией, непечатную 

фривольность и не предназначенное для печати вольномыс- 

лие карамзинисты создавали сами. Все это находилось вне 

литературы и одновременно было для нее необходимо. Так, 

вопреки всему, создавалось то соположение несополагае- 

мых текстов, которое позволит романтикам, изменив ак- 

центы, присвоить карамзинизм себе. 

В. Л. Пушкин и Воейков принадлежали к старейшим поэ- 

там в той литературной группе, которая к середине 

1810-х гг. сплотилась вокруг "Арзамаса". Несмотря на то 

что каждый из них, как человек и литературный деятель, 

обладал достаточно яркой индивидуальностью (а именно 

своеобразие личности, как показал Г. А. Гуковский, яв- 

лялось для современников ключом, при помощи которого 

интерпретировались тексты), творчество этих, весьма 

различных, литераторов строится по некоторой общей схе- 

ме. И именно это обстоятельство позволяет увидеть в та- 

кой схеме некоторую типическую для карамзинистов систе- 

му организации творчества. 

Поэзия В. Л. Пушкина и Воейкова отчетливо членится 

на две части. Одна - предназначенная для печати - отли- 

чалась тяготением к норматив- 

 

 

1 Сын Отечества. 1820. № 37. 

2 Жуковский В. А. Эстетика и критика. С. 260. 

 

ности, ориентацией на стиль и вкусы, господствовавшие 

во французской поэзии в предреволюционную эпоху. Оба 

они культивировали "высокое" дидактическое послание, 

нормы которого в русской поэзии строились в явной зави- 

симости от поэтики XVIII в. (в частности, от ломоно- 

совского послания И. И. Шувалову "О пользе стекла"). 

Если в такое послание вносились социально-обличитель- 

ные, сатирические или литературно-полемические мотивы, 

им придавался благородный и обобщенный характер. Из- 

вестная неопределенность места послания в жанровой сис- 

теме классицизма делала его идеальной нейтральной фор- 

мой. Н. Остолопов в своем труде, обобщившем среднюю 

норму литературных вкусов и представлений начала XIX 

в., писал: 

"Известно, что каждый род поэзии имеет особенное 

свойство, как то: ода - смелость, басня - простоту, са- 

тира - колкость, элегия - унылость и пр. Но в эпистоле, 

которая бывает и поучительною, и страстною, и печаль- 

ною, и шутливою, и даже язвительною, все роды смешива- 

ются вместе, почему и принимает она тон, сообразный с 

заключающимся в ней содержанием". При этом, как указы- 

вал тот же автор, "сей род поэзии требует для разнооб- 

разия пиитических вымыслов, высоких изображений и, во- 

обще, чистого и правильного рассказа"'. Сочетание этих 

черт сделало поэтическое послание любимым жанром карам- 

зинистов - это был жанр, привлекавший именно своей не- 

окрашенностью, отсутствием какого-либо жанрового значе- 

ния, кроме общей семантики поэтического благородства. 

Воейков присовокупил к посланию описательную поэму - 

переводил "Сады" Делиля, сочинял описательные поэмы сам 

и старался увлечь на этот путь Жуковского. Описательные 

поэмы не случайно возникали в сознании карамзинистов 

всякий раз, как только речь заходила о необходимости 

освоить эпические жанры. Не только Воейков, но и В. Л. 

Пушкин считал автора "Садов" высоким авторитетом и в 

ответ на упрек шишковистов, что он учился "благонравию 

и знаниям в парижских переулках", восклицал: 

 

Не улицы одни, не площади и домы, 

Сен-Пьер, Делиль, Фонтан мне были там знакомы. 

 

("К Д. В. Дашкову". 1811) 

 

Описательная поэма, как и послание, принадлежала в 

системе классицизма к допустимым, но не ведущим жанрам 

и позволяла сравнительно широко варьировать стилисти- 

ческие средства. Поэтому предромантизм воспринял ее вне 

каких-либо ассоциаций с представлениями о жанровой цен- 

ности предшествующей эпохи. Употребление оды, эпопеи, с 

одной стороны, баллады, с другой, уже само по себе было 

значимо, определяло позицию поэта. Обращение к описа- 

тельной поэме, элегии, посланию, басне в антитезе 

"классицизм - борьба с классицизмом" не означало ниче- 

го. Именно это привлекало к ним карамзинистов старшего 

поколения. Их стремлениям соответствовала установка на 

нейтральные жанры, нейтральные поэтические средства, 

нейтральную стилистику. С этим же, видимо, был связан 

вызывавший впоследствии недоумение Пушкина культ вто- 

ростепенных французских поэтов 

 

 

Остолопов Н. Словарь древней и новой поэзии. СПб., 

1821. Ч. 1. С. 401, 404. 

 

 

переходной эпохи, чье творчество в равной мере могло 

связываться и с классицизмом, и с отходом от него: Мар- 

монтеля, Флориана, Делиля, Колардо и других, вплоть до 

мадам Жанлис, чьи повести усиленно переводились Карам- 

зиным в "Вестнике Европы"'. 

Поэзия, возникавшая на основе тяготения к нейтраль- 

но-благородному стилю, умеренности, владения литератур- 

ными нормами эпохи, должна была воплотить пафос куль- 

турности, идею непрерывности успехов человеческого ума, 

в равной мере противостоявшую и шишковистским призывам 

вернуться к истокам национальной культуры, и якобинс- 

ко-руссоистическим лозунгам возвращения к основам при- 

роды человека. В обоих случаях идее возвращения проти- 

вопоставлялся пафос дальнейшего движения по намеченному 

пути, идее полного разрыва со вчерашним днем (ради фео- 

дальной утопии возврата к позавчерашнему или радикаль- 

но-буржуазной утопии построения завтрашнего дня на ос- 

нове "природы человека") - непрерывность культурного 

развития. 

Однако по таким нормам строилось не все творчество 

этих поэтов, а лишь его "верхний этаж". Он существовал 

не сам по себе (в этом случае текст был бы слишком 

серьезным, лишенным той доли интимности, которая обяза- 

тельно присутствовала в поэзии карамзинистов), а в от- 

ношении к той части творческого наследия поэта, которая 

не предназначалась для печати. Эта вторая часть выпол- 

няла своеобразную функцию. С одной стороны, она не вхо- 

дила в официальный свод текстов данного поэта, ее не 

упоминали критики в печатных отзывах (введение в текст 

"Онегина" Буянова было сознательным нарушением этого 

неписаного, но твердо соблюдавшегося поэтического риту- 

ала). Однако, с другой стороны, именно она не только 

пользовалась широкой известностью, но и была в глазах 

современников выражением подлинной индивидуальности по- 

эта. Этому способствовало то, что "верхний пласт" соз- 

нательно абстрагировался от индивидуальных приемов 

построения текста - они входили в него против намерений 

автора, как внесистемные элементы. "Нижний" же пласт 

должен был производить на читателя впечатление непос- 

редственности (это достигалось отказом от требований, 

обязательных в официальной литературе). Для следующих 

читательских поколений, когда эти поэты были преданы 

забвению и утратилась двухступенчатая иерархия их текс- 

тов, возникла задача заново реконструировать поэтику 

начала XIX в. уже как историческое явление. Произошло 

забавное перераспределение ценностей: систему стали 

строить на основании наиболее известных произведений - 

таких, как "Опасный сосед" или "Дом сумасшедших", тем 

более что они легче укладывались в литературные нормы 

 

 

Ориентация карамзинизма на среднюю, "массовую" ли- 

тературу отчетливо проявилась в перечне пропагандируе- 

мых имен западноевропейских писателей. А. С. Пушкин в 

1830-х гг. с изумлением отмечал: "Вольтер и великаны не 

имеют ни одного последователя в России; но бездарные 

пигмеи и грибы, выросшие у корня дубов, Дорат, Флориан, 

Мармонтель, Гишар, М-те Жанлис - овладевают русской 

словесностью" (XI, 495-496). Чтимый В. Л. Пушкиным и 

Воейковым Делиль - непререкаемый авторитет для русских 

писателей 1800-х гг. - был для него "парнасский мура- 

вей". Ориентация Пушкина на французскую классику, от 

Буало до Лафонтена и Вольтера, имела характер бунта 

против вкусов карамзинизма. 

 

последующих эпох. С точки зрения такой "системы" наибо- 

лее системное для самих поэтов и их современников вы- 

черкивалось как "случайное" и непоказательное. Поэтому 

послания Воейкова или В. Л. Пушкина, весьма значитель- 

ные для современников, в историях литературы почти не 

упоминаются. 

"Фамильярные" жанры совсем не были столь свободны от 

правил - чисто негативный принцип отказа от каких-либо 

норм вообще не может быть конструктивной основой текс- 

та. У них имелась своя поэтика, обладавшая отчетливыми, 

хотя нигде не сформулированными, признаками. Прежде 

всего, поэтика их строилась не на нейтральной основе, а 

обладала ясными признаками сниженности. Достигалось это 

в первую очередь средствами лексики. Другая особенность 

состояла в соединении разнородных и несоединимых в пре- 

делах "высокой" стилистики структурных элементов. Наи- 

более часто употребляемым приемом было привнесение 

серьезной литературной полемики и споров, занимавших 

писателей на вершинах словесности, в сниженную сюжетную 


Страница 37 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36  [37]  38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты