Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Поворот к действительности приводил Карамзина к своеобразному "реализму" в политике, пониманию роли "интересов" в поступках людей. 

"Аристократы, Демократы, Либералисты, Сервилисты! Кто из вас может похвалиться искренностию? Вы все Авгуры, и боитесь заглянуть в глаза друг другу, чтобы не умереть со смеху. Аристократы, Сервилисты хотят старого порядка, ибо он для них выгоден. Демократы, Либералисты хотят нового беспорядка, ибо надеются им воспользоваться для своих личных выгод ... Речи и книги аристократов убеждают Аристократов; а другие, смотря на их великолепие, скрежещут зубами, но молчат или не действуют, пока обузданы законом или силою: вот неоспоримое доказательство в пользу Аристократии: палица, а не книга! - Итак, сила выше всего? Да, всего, кроме бога, дающего силу!"1. 

Эта позиция подразумевала и неприятие либерализма, как правительственного, так и антиправительственного, и отрицание 

 

1 Неизданные сочинения и переписка Н. М. Карамзина, ч. 1. СПб., 1862, с. 194-195 

реакционного утопизма тех, кто хотел вернуть Европу к предреволюционному порядку. В этой позиции были зерна историзма, и не случайно она привела Карамзина к труду историка. 

В этих условиях Карамзин и обратился к политической лирике. 

Это была уже не поэзия гражданских добродетелей, воспевающая благородство внутреннего мира человека. Карамзина привлекает внешняя по отношению к человеческой личности сила - государственная власть. Именно ее он, разочаровавшись в человеке, воспевает и поэтизирует. Это приводит к тому, что гражданское лирическое стихотворение свободной формы заменяется традиционной одой. 

Обращение Карамзина к миру политики, внешнему по отношению к душе человека, изменило всю художественную систему. Рядом с торжественной одой появился другой, не менее чуждый для предшествующего творчества Карамзина жанр - сатирическая басня ("Филины и соловей, или Просвещение"). Однако, защищая идею сильной власти, Карамзин был далек от той мажорной веры в государственность, которая характеризовала, например, оды Ломоносова. Его политическая поэзия не свободна от скептической и пессимистической окраски. То, что представляется Карамзину прекрасным, он считает невозможным, а то, что возможно, рисуется ему отнюдь не в радужном свете. 

Проповедь сильной власти была продиктована неверием в человека. Именно это скептическое отношение к добродетели - прекрасной, но зыбкой мечте - продиктовало ему стихотворение "К Добродетели". Любопытно, что по форме оно представляет собой традиционную оду. Прежде Карамзин придавал гражданственной поэзии структуру интимной лирики. Теперь он отливает лирические стихи в "государственные" формы. Но и политический порядок - антитеза внутреннему миру человека - не представляется Карамзину привлекательным. Он издает политический журнал, размышляет с трезвостью государственного деятеля и редким умением охватить в единой картине огромную сумму пестрых фактов о современной жизни Европы и России, дает советы царю, проповедует политический реализм и - не может преодолеть чувства, что политическая жизнь не касается самых коренных вопросов бытия человека. Не случайно рядом с программными политическими одами он пишет в 1802 году в форме оды "Гимн глупцам". Политический организм создан глупцами и для глупцов. Государство может лишить счастья человека с умом и сердцем, осчастливить же оно может только дурака. 

Глупцы Нерону не опасны: 

Нерон не страшен и для них... 

Эти окрашенные горьким скепсисом стихи свидетельствуют, что Карамзин - автор политических од - отнюдь не превратился в восторженного одописца. 

Карамзин скоро убедился, что идея государственной власти, цинического в своем практицизме политического расчета, не может стать для него ни общественным идеалом, ни источником поэтического вдохновения. В поисках положительного начала Карамзин обратился к иному истолкованию проблемы государственности. Государство начало привлекать его не как форма политической власти, а как вековая, стихийно сложившаяся структура национального организма. Разочаровавшись в философских системах, он обратился к исторической реальности народной жизни. Так родился замысел "Истории Государства Российского". Не анализируя подробно политической концепции этого огромного по размеру и по значению произведения, отметим, что историческая жизнь русской государственности таила в себе для Карамзина источник глубочайших поэтических эмоций. В этом смысле "История" завершила сложную борьбу поэзии и прозы в творчестве писателя. Отказавшись от лирики и не найдя удовлетворения в одической поэзии, Карамзин обнаружил для себя источник поэтического вдохновения в том, чтобы слить свое "я" с русской историей, превратить свое повествование в огромную эпическую поэму в прозе. "Историю Государства Российского" можно сопоставить с гнедичевским переводом "Илиады": эти два колоссальных эпических труда, занявших многие годы жизни своих создателей, подводили итог литературе XVIII века, предпушкинской эпохе, впитав в себя огромное богатство дум, чувств, исторического и культурного опыта. "История Государства Российского" в одинаковой мере венчает путь Карамзина-прозаика и Карамзина-поэта. Поэзия Карамзина неизменно развивалась в проекции на его прозу. "История Государства Российского" в этом отношении новый этап. Поэзия и проза перестали быть членами парной антитезы и слились в синтетическом единстве. Вместо поэзии, стремящейся к прозе, и прозы, которая сближается с поэзией, возник единый замысел грандиозной эпической поэмы в прозе. Не случайно Карамзин обратился к тому периоду русской литературы, который еще не знал ни понятия прозы, ни понятия поэзии в их современном значении, избрав древнерусское летописание не только как источник исторических материалов, но и в качестве образца для литературного подражания. Пушкин, называя Карамзина последним русским летописцем, имел в виду особую, очень характерную черту во взглядах и художественной позиции автора "Истории Государства Российского". Усвоив отрицательное отношение к историко-политическому мышлению XVIII века с его подходом к истории как к иллюстрации общественно-экономических, государственных и моральных доктрин, Карамзин нашел в летописи образец совершенно иной исторической прозы. Его идеалом стал летописец, созерцающий, но не философствующий, который произносит моральный суд над действиями людей, но не над историей, общий смысл которой остается недоступным человеку и оценке не подлежит. Карамзин увидел общее между отношением историка (и его образца - летописца) к своему материалу и эпического певца к исполняемым им произведениям. Художник такого типа не является творцом в новейшем понимании. Он растворяет свою личность в воссоздаваемом им огромном полотне. Даже когда его субъективность проступает, она не похожа на лиризм поэта-романтика. Оценки - одобрение или гневное порицание - историк-летописец или эпический поэт выносят не от своего имени, а от лица традиции, обычая, веры, народа. Поэт отдает свой голос чему-то бесконечно более значительному, чем он сам. 

Эта поэзия эпической стихийности захватила Карамзина, и он решил, что наиболее полное ее выражение он сможет осуществить в эпически-образном полотне, написанном как поэма в прозе. Сколь ни глубоко различие между воззрениями Карамзина и Гнедича, которые были скорей антагонистами, чем единомышленниками, в век легкой поэзии их замыслы получали определенное типологическое сходство. На них вырастала та традиция русской эпической прозы - поэзии, которая усвоила поэзию патриархальности и представление об истории как стихийном потоке, не имеющем понятных человеку целей, и позже была представлена "Тарасом Бульбой" Гоголя и "Войной и миром" Толстого. 

Без "Истории Государства Российского" нельзя понять смысл общего движения поэтического творчества Карамзина. 

В последние годы жизни Карамзин уже не воспринимался современниками как поэт в привычном значении этого слова. 

Поэтическая деятельность его затухала. Он писал стихи лишь "к случаю", для домашнего употребления. Русская поэзия 1800- 1810-х годов, многими корнями уходившая в творчество Карамзина 1790-х годов, развивалась теперь без него. 

Карамзин не создал поэтических произведений, художественное значение которых пережило бы его время. Более литератор, чем поэт, он весь был в своей эпохе. Поэзия его мало что говорит чувству современного читателя, но без нее нельзя понять ни поэзии Жуковского и Батюшкова, ни лирики молодого Пушкина. 

Не создав выдающихся по художественной ценности стихотворений, Карамзин "очинил перья" последующим поэтам: именно в его творчестве были намечены те принципы лиризма, которые разрабатывались в дальнейшем Жуковским, те представления о высоком значении культуры языка для национальной культуры и об определяющем влиянии "легкой поэзии" на язык, которые свойственны были Батюшкову и "арзамасцам". Наконец, именно Карамзин поставил вопрос о соотношении лирического и эпического начал в поэзии, о создании баллады, и бытовой и народно-поэтической, подготовив тем и баллады Жуковского, и, в конечном итоге, думы Рылеева, фактическое - конечно, не идейное - содержание которых черпалось также из творчества Карамзина, но уже не поэта, а историка. 

Однако, понимая значение Карамзина как одного из родоначальников, стоящих у истоков русской поэзии начала XIX века (подчеркивать эту сторону вопроса приходится потому, что значение Карамзина долгое время многими исследователями, в том числе и пишущим эти строки, преуменьшалось), не следует забывать, что само продолжение традиций Карамзина чаще всего протекало как их преодоление, борьба. И то, что борьба эта была напряженной, растянулась на многие годы и затронула самый широкий круг литераторов,- лучшее доказательство значительности наследия Карамзина в истории русской поэзии. 

Кроме вопроса собственно художественного достоинства при оценке лирики Карамзина необходимо иметь в виду и другое - роль его как стихотворца в истории русской образованности, воспитании читательской аудитории. Культурное значение поэзии Карамзина, в частности роль ее в истории русского языка, трудно переоценить. 

Это значение Карамзина как цивилизатора живо ощущалось современниками, еще помнившими разницу между массовым дворянским читателем 1780-х и 1810-х годов. 

Стихи Карамзина имели для современников еще одну грань, нами уже не воспринимаемую, - они связывались с личностью поэта, его гражданской позицией. Карамзин был поэтом не только потому, что он писал стихи. Поэтический дар его, может быть, даже с большей силой проявлялся в прозе, в умении находить поэтическое, превращать в поэзию сюжеты, которые до него никто не решался рассматривать с этой стороны - от любви крестьянской девушки Лизы до истории русской государственности. Именно то, что Карамзин в своей прозе был поэтом, и то, что он был в первую очередь прозаиком, позволило ему сделать такой вклад в историю русской поэзии. 

Культ "безделок", салонные интонации, жеманство, старающееся прослыть простотой, романсная чувствительность сближает поэзию Карамзина с творчеством других поэтов его школы и его эпохи. Но смелый выход Карамзина за рамки литературных норм, поэтизация прозы и прозаизм поэзии предваряют литературные искания пушкинской эпохи. 

 

 

 

 

Поэзия 1790-1810-х годов 

 

Русская литература конца XVIII - начала XIX в. - яв- 

ление переходной эпохи. Не случайно при характеристике 

этого периода в трудах литературоведов чаще всего 

встречаются выражения "разрушался", "распадался", 

"складывался", "еще не сформировался", а соответствую- 

щие историко-литературные термины образуются с пристав- 

кой "пред" или "пре". "Распадался" классицизм, "разру- 

шалась" просветительская вера в неизменность и доброту 

природы человека, "складывался" романтизм, "еще не 

сформировалась" дворянская революционность. "Предроман- 

тизм" (или "преромантизм"), "предреализм", а иногда еще 

"неоклассицизм" ("постклассицизм") - такими терминами 

пользуются чаще всего для определения сущности литера- 

турной эволюции этого времени. 

Такой взгляд не лишен оснований. Оценивая эпоху по 

ее итогам, мы выделяем в ней наиболее существенное - 

то, что стало ведущей тенденцией (или тенденциями) в 

последующие периоды. Однако при этом не следует забы- 

вать сложности исторических закономерностей: далеко не 

всегда реальностью в истории становится то, что было 

единственно возможным, - история закономерна, но не фа- 

тальна. Это приводит к тому, что в каждую эпоху имеются 

нереализованные возможности, тенденции, которые могли 

бы развиться, хотя этого и не произошло. Кроме того, не 

все исторические посевы прорастают с одинаковой ско- 

ростью - черты эпохи, которые представляются незначи- 

тельными, если смотреть на нее с дистанции в два или 

три десятка лет, могут показаться историку определяющи- 

ми через несколько столетий. 

Все это приводит к тому, что взгляд на ту или иную 

переходную эпоху с точки зрения ее непосредственных ис- 

торических итогов может не только существенно расхо- 

диться с представлением современников, но значительно 

обеднять ее значение с точки зрения более широких исто- 

рических перспектив. 

Сказанное в полной мере относится к интересующей нас 

эпохе. Если знакомиться с периодом конца XVIII - начала 

XIX в., и в особенности с 

первым десятилетием нового столетия, по историям лите- 

ратуры, то создастся впечатление времени глухого и 

тусклого: Г. Державин уже пережил "золотой век" своего 

творчества, А. Радищев и Н. Карамзин уже выбыли из ли- 

тературы, век Пушкина еще не наступил, да и В. Жуковс- 

кий, К. Батюшков и И. Крылов еще не определили размера 

своего дарования и места в русской поэзии. Сочетание 

"уже не" и "еще не" становится основным признаком эпо- 

хи. Однако если погрузиться в чтение мемуаров, писем, 

журналов, перебрать сборники забытых поэтов и просто 

вспомнить, кто же вырастал в русской культуре за эти 

годы, то впечатление сложится прямо противоположное: 

перед нами эпоха яркая, полная своеобразного обаяния 

и глубокого культурного смысла. Начало XIX в. оставило 

неизгладимый след в русской культуре, во многом опреде- 

лив пути ее дальнейшего развития. Значение этого време- 

ни еще и в другом. Юношество определяет последующие пу- 

ти развития характера зрелого человека - вот в чем зна- 

чимость этого возраста для человеческой жизни как исто- 

рического целого. Однако поэзия его - в том, что он еще 

содержит возможности, которым не суждено реализоваться; 

пути, по которым человек не пойдет, еще ему открыты, 

роковые ошибки - не совершены. В характере меньше опре- 

деленности, но больше выбора. Он труднее втискивается в 

классификационные рамки, но зато внутренне богаче. Он - 

переход от детства к зрелости, сочетание "уже не" и 

"еще не". 

Начало XIX в. было юностью русской культуры между 

эпохой Петра и 1917 г. Именно поэтому на материале поэ- 

зии конца XVIII - начала XIX в. - времени, исторический 

и культурный аромат которого заключен в богатстве, не- 

определенности, незавершенности, - становится очевидной 

несостоятельность отождествления понятий "история лите- 

ратуры" и "история великих писателей". Не очень четкое 

понятие литературного "фона", так называемых второсте- 

пенных и третьестепенных поэтов, приобретает здесь осо- 

бенное значение. Так возникает проблема "массовой поэ- 

зии" - литературного "фона" эпохи, служащего и контрас- 

том, и резервом для "большой литературы". Именно на 

примере этой эпохи с особенной ясностью видно, что 

культура - не собрание шедевров, а живой организм, в 

единой системе которого живут и противоборствуют разные 

по самостоятельному значению и ценности силы. Создавая 

картинную галерею, мы можем отобрать наиболее ценные 

полотна, а все остальное убрать. Но живая культура - 

организм, а не картинная галерея. В галерее греческих 

героев нет места Тирситу, но поэма Гомера без него не- 

возможна. Культура - не клумба, а лес. Для того чтобы 

помнить это, полезно иногда читать забытых поэтов. От- 

рывая шедевры от их реального исторического контекста, 

мы убиваем их. Забывая литературный "фон" начала XIX 

в., мы убиваем Пушкина. 

Таков смысл обращения к поэтам, творчество которых 

предлагается читателям. 

Основные идеи, определявшие духовные искания литера- 

туры начала XIX в., - проблема личности и народность. 

Сами вопросы не были новыми - новым было их истолкова- 

ние в эпоху между революциями XVIII в. и наполеоновски- 

ми войнами, дыхание которых уже ощущалось в воздухе. 

XVIII в. не видел антагонизма между свободной, естест- 

венной личностью и народом. Гармонически развитый чело- 

век представлял в своем лице и индивида, и народ, и че- 

ловечество. Движение к народу - это возвращение к ес- 

тественности, доброте и красоте, которые скрыты в каж- 

дом человеке, это путешествие к природным основам своей 

собственной личности. С этой точки зрения преодоление 

разрыва между идеологически активной личностью и наро- 

дом не могло казаться ни трудным, ни трагическим. 

В новых условиях личность и народ стали восприни- 

маться не как две стадии развития одной и той же сущ- 

ности (безразлично, трактуется ли этот процесс как 

"просвещение" или "искажение"), а как два различных и 

противопоставленных начала. Трагическое напряжение меж- 

ду ними, попытки сближения, обличение - до ненависти, 

смирение - до религиозного преклонения станут основным 

содержанием духовной жизни России на многие десятиле- 

тия. 

Проблема личности сохранила и в начале XIX столетия 

ряд основных признаков, присущих ей в системе Просвеще- 

ния: свободолюбие, жажду гармонического развития, отож- 

дествление красоты и социальной нормы, героизм, чаще 

всего окрашивавшийся в тона античности. Новым было сое- 

динение пламенной жажды свободы, доходящей до патриоти- 

ческого экстаза, до мечтаний героического тираноубийс- 

тва, с идеей моральной ответственности. Мысль о необхо- 

димости связать тактику с этикой, о перерождении героя, 

идущего к свободе морально запрещенными путями, и о 

трагической неизбежности этих путей, высказанная впер- 

вые Шиллером, обеспечила его юношеским драмам бурный 

успех у русской молодежи 1800-х гг. 

Соединение свободолюбия и морального пафоса опреде- 

лило новое соотношение политической и интимной лирики. 

Элегия, любовная лирика, поэтический мир человеческой 

души, с одной стороны, и гражданственный пафос, с дру- 

гой, перестали восприниматься как антагонисты. Внутрен- 

няя ценность человека, измеряемая богатством его душев- 

ного мира, определяет и жажду свободы. Элегическая и 

патриотическая поэзия у Андрея Тургенева, М. Милонова 

или Ф. Иванова взаимно дополняют друг друга, а не про- 

тивостоят. 

Не менее острым в поэзии начала XIX в. был вопрос о 

сущности народа, его прав и значения и морального долга 

свободолюбивой личности по отношению к угнетенной и 

страдающей массе. В соединении с требованием создания 

культуры, зиждущейся на национальной основе, это опре- 

деляло контуры проблемы народности в спорах того време- 

ни. 

Конец XVIII - начало XIX в. - время переоценки цен- 

ностей. В первую очередь переоценке подверглись общест- 

венно-философские идеалы предшествующего столетия. Бури 

французской революции, уроки террора и термидорианской 

реакции, упорство реакции и взрывы народного гнева в 

России - все это порождало идеи и представления, с точ- 

ки зрения которых теории философов прошедшего века ста- 

ли казаться наивно оптимистическими и головными, прямо- 

линейно рационалистическими. Слова "философия" и "тео- 

рия", недавно вызывавшие представления о высших куль- 

турных ценностях, зазвучали иронически. Книжной мудрос- 

ти стали противопоставлять мудрость 

жизненную, просвещению - народность. Крылов, вольноду- 

мец и вольтерьянец в XVIII в., создал на рубеже столе- 

тий комедию "Трумф" ("Подщипа"), в которой подверг бес- 

пощадному осмеянию все ценности дворянской культуры, 

все ее теоретические представления о высоком и прекрас- 

ном в искусстве и героическом в жизни, а заодно и самые 

основы того героико-теоретического мышления, без кото- 

рого Просвещение XVIII в. было бы невозможно. Если 

просветители XVIII в. пользовались скепсисом как оружи- 

ем против верований, завещанных "варварским" прошлым, 

то теперь он был повернут против них самих. Однако 

скептицизм как общественно-философское оружие слишком 

связан с психологией культурной элиты. Он не мог стать 

голосом жизни, путем к народности, и Крылов обращается 

к здравому смыслу каждодневного опыта, народному толку, 

вековой мудрости народных пословиц и лукавству просто- 

народной речи. На место героизированного и идеализиро- 

ванного, возведенного до философской модели народа Ра- 

дищева ставится реальный крестьянин. Его точку зрения, 

выраженную во фразеологизмах, непереводимых оборотах 

народной речи, - практический здравый смысл, незыбле- 

мость религиозно-нравственных представлений, добродуш- 

ное лукавство и жизненный консерватизм - Крылов выбира- 

ет в качестве своей точки зрения. 

Однако смелость Крылова, поставившего на место идеа- 

ла реальность, не нашла широкого круга последователей в 

современной ему поэзии (сам масштаб новаторства Крылова 

стал ясен значительно позже). Современникам, даже самым 

доброжелательным, скорее бросалась в глаза цена, кото- 

рую Крылов заплатил за нее: став на народную точку зре- 

ния, Крылов сознательно сузил диапазон своего художест- 

венного мира. Он видел то, что было видно народу: 1812 

г. мог стать темой его басен, но кинжал Занда или Луве- 

ля, политические споры "между лафитом и клико" - то, 

что вдохновляло Пушкина, питало духовное горение декаб- 

ристов, - нет. В. К. Кюхельбекер, признавая в Крылове 

учителя, указывал на ограниченность его тематики, а П. 

А. Вяземский в споре с Пушкиным отказывал Крылову в на- 

родности не только как карамзинист, ценитель изящества, 

но и как свободолюбец, для которого идеал народа был 

неотделим от мысли о политической активности. 

Большинство литературных деятелей начала XIX в. в 

борьбе с "теоретичностью" идеалов XVIII столетия проти- 

вопоставляло им тоже теории, столь же "книжные" и "го- 

ловные" в глазах последующих поколений, но казавшиеся в 

ту пору воплощением самой жизни. 

После того как Андрей Тургенев в 1801 г. на заседа- 

нии Дружеского литературного общества обвинил современ- 

ную ему литературу в отсутствии народности, требование 

это стало повторяться разными критиками и с разных по- 

зиций. Дискуссия о народности литературы, в которой 

приняли участие А. Шишков, Г. Державин, С. Глинка, Анд- 

рей Тургенев, А. Мерзляков, Н. Гнедич, Я. Галинковский, 

которая определила появление столь различных произведе- 

ний, как "Славенские вечера" В. Нарежного, "Песни, пе- 

тые на состязаниях в честь древним славянским божест- 

вам" Радищева, баллады Жуковского и "народные песни" 

Мерзлякова, определенным образом отразилась и в массо- 

вой литературе. 

Слияние личности и народа мыслилось в начале XIX в. 

большинством теоретиков как культурная, а не социальная 

проблема. Решение ее видели в 

создании народной культуры, а не в коренной перестройке 

всего общественного уклада. Поскольку в демократических 

кругах еще со времен Радищева дворянская культура восп- 

ринималась как искусственная и ложная, возникало требо- 

вание выработки форм лирики, которые были бы традицион- 

ными и национальными, с одной стороны, и способными вы- 

разить индивидуальное чувство - с другой. Именно такое 

место заняла в общей системе лирики тех лет "русская 

песня". "Народные" концерты Е. Сандуновой, волновавшие 

московскую молодежь 1800-х гг., песни Мерзлякова и его 

поэтической школы - в первую очередь Н. Грамматина - 

выполняли в общей системе культуры иную функцию, чем 

"песни" в поэтике XVIII в. Они повысились в культурном 

ранге, функционально приблизившись к элегии. 

Стремление к синтезу народности и героизма определи- 

ло рост интереса к античности. Этот путь привлекал Гне- 

дича, Мерзлякова, А. Востокова. 

Требование народности получило в те годы самую широ- 

кую интерпретацию. К нему обращались и те, кто стремил- 

ся найти новые, более глубокие и жизненные формы идео- 


Страница 35 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34  [35]  36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты