Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

Но и сказанное не исчерпывает многочисленных сверхзначений, создаваемых структурой поэтического текста. Так, в пятой строфе возникает антитеза сна ("сонная листва") и покоя. Не имеющая вне данного контекста почти никакого смысла, она исполнена здесь глубокого значения: сон - это состояние природы, чья неподвижность не одухотворена мыслью, покой - слияние мысли и природы. Не случайно "покой" расположен над "сном": 

Над сонною этой листвой 

Встает тот нежданно мгновенный, 

Пронзающий душу покой. 

Можно было бы указать на то, что "мгновенный" здесь означает не "очень быстрый", а - в антитезе времени первых двух строф - не имеющий временного признака. Или же другое: третья, пятая и шестая строфы кончаются стихами, содержащими слово "душа" (встречается только в концах строф). Однако каждый раз оно получает новое значение. 

Мы не рассматриваем сублексических уровней текста, хотя это существенно обедняет анализ. Из наблюдений над синтаксисом отметим лишь, что разобщенность вещного мира и единство одухотворенного выражаются в антитезе коротких предложений (вторая строфа состоит из трех предложений) и длинных (пятая - шестая составляют одно). 

Только поэтическая структура текста позволяет сконцентрировать на сравнительно небольшой площади в тридцать две строки такую сложную и насыщенную семантическую систему. Вместе с тем можно убедиться в практической неисчерпаемости поэтического текста: самое полное описание системы дает лишь приближение, а пересечение различных систем создает не конечное истолкование, а область истолкований, в пределах которых лежат индивидуальные трактовки. Идеал поэтического анализа - не в нахождении некоторого вечного единственно возможного истолкования, а в определении области истинности, сферы возможных интерпретаций данного текста с позиций данного читателя. И "Прохожий" Заболоцкого еще будет раскрываться для новых читателей - носителей новых систем сознания - новыми своими сторонами. 

ПРИМЕЧАНИЯ 

1 Здесь и далее в стихах Н. А. Заболоцкого курсив мой. - Ю. Л. 

2 Степанов Н. Памяти Н. А. Заболоцкого // Тарусские страницы. Калуга, 1961. С. 309. 

3 Называя могилу летчика - примету XX в. - "погостом", Заболоцкий не только вводит лексический архаизм, но и устанавливает в современном проявление древнего, вернее, вечного, вневременного. 

4 Если задать списком все возможные в языке фразеологические сочетания слов "чертог" и "вселенная", то соединимые значения дадут семантику метафоры. Поскольку же правила сочетаемости будут каждый раз определяться семантическим строем данного текста (или вида текстов), а количество возможных фразеологизмов также будет варьироваться в зависимости от ряда причин, возникает необходимая для искусства возможность семантического движения. 

5 Ср. у Твардовского: 

Что ж, боец, душа живая, 

На войне который год... 

(Твардовский А. Т. Стихотворения и поэмы: В 2 т. М., 1951. Т. 2. С. 161). 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТАТЬИ И ИССЛЕДОВАНИЯ 

 

 

 

 

Русская литература 

послепетровской эпохи 

и христианская традиция 

Под послепетровской эпохой мы будем понимать период 

русской культуры от начала реформы Петра Великого до 

смерти Пушкина. Этот период вошел в историю как время 

разрыва со средневековой традицией и создания новой 

культуры, полностью секуляризированной. Тем более ка- 

жется странным ставить для него вопрос о конструктивной 

роли христианской традиции. Восемнадцатый век - век 

Просвещения, рационализма, век воинствующей антицерков- 

ности, шедший под знаком вольтеровского "раздавите га- 

дину", как кажется, в господствующих тенденциях был ан- 

тихристианским периодом русской культуры. Именно так он 

и оценивался поколением 1830-1840-х гг., которое, придя 

на смену Просвещению, склонно было видеть в культуре 

XVIII в. "искусственность", "оторванность от националь- 

ных корней", "разрыв с народным мировоззрением". Своей 

же задачей это поколение считало восстановление прер- 

ванной традиции. Эта тенденциозная и многократно повто- 

ряющаяся в историях различных культур версия была восп- 

ринята на веру последующей публицистикой, легла в осно- 

ву ряда до сих пор пользующихся доверием концепций ис- 

тории русской культуры. Реальность была сложнее. 

Говоря о Петровской эпохе, мы не коснемся того, что 

создание секуляризированной культуры самими ее создате- 

лями осмыслялось в традиционных формах как новое креще- 

ние Руси. Так, например, в трагикомедии "Владимир" бу- 

дущий сподвижник Петра и автор "Духовного регламента" 

Феофан Прокопович изобразил царя-реформатора под проз- 

рачной маской Владимира Святого, а его противников, 

сторонников традиционного православия, представил ко- 

рыстными и невежественными языческими жрецами. В этой 

связи следует отметить, что слова "просветитель" и 

"просвещение", будучи кальками европейских "Eclairer" и 

"Lumieres", одновременно совпадали с церковнославянски- 

ми омонимами, имевшими традиционно христианское значе- 

ние апостольской деятельности по просвещению (крещению) 

язычников. 

Интересующая нас проблема лежит глубже, чем эта, в сущ- 

ности, поверхностная публицистическая параллель, кото- 

рая любопытна лишь как свидетельство привычности форм 

мышления люден Петровской эпохи. Нас, однако, в данной 

связи будут занимать не публицистические аллюзии, а ко- 

ренные конструктивные идеи культуры. 

Средневековая традиция русской культуры создала 

двойную модель - религиозной и светской письменности. 

При этом степень авторитетности каждой из них была раз- 

личной. Церковная литература, отличавшаяся языком, сис- 

темой жанров и стилем, воспринималась в своих основах 

как боговдохновенная и поэтому безусловно истинная. Пи- 

сатель в рамках этой культуры - в идеале - не был соз- 

дателем текста, а был его передатчиком, носителем выс- 

шей истины. Поэтому от него требовалась строгая нравс- 

твенность в личной жизни. Этический облик того, кому 

доверена Истина и кто имеет право говорить от ее лица, 

представлял собою что-то высшее, не отделенное для чи- 

тателя от текста его произведения. Кроме слитности ав- 

тора и текста, боговдохновенность литературы связана 

была с ее автономностью от мирской власти. Литературе 

приписывалась пророческая функция, что естественно вы- 

текало из средневеково-религиозного представления о 

природе Слова. 

Создание светской, полностью мирской литературы на 

основе русской светской культурной традиции, с одной 

стороны, и европейских влияний, с другой, должно было 

лишить Слово его мистического ореола и превратить его в 

слово человеческое, подлежащее проверке и критике. 

Обращаясь к литературе XVIII в., мы действительно 

сталкиваемся именно с такой трансформацией. Но вместе с 

тем мы неожиданно для себя встречаемся и с явлениями, 

ей противоположными. 

Исследователь русской культуры XVIII в. не может не 

задуматься над фактом, соответствий которому он не на- 

ходит в культурах западноевропейских: принципиально 

различное отношение в обществе к труду художника, архи- 

тектора, актера и т. д., с одной стороны, и к творчест- 

ву поэта, с другой. В западноевропейской культуре XVIII 

в. поэт находится в одном ряду с другими деятелями ис- 

кусств. Пушкин приводил слова Руссо "que c'est le plus 

vil des metiers" ("самое подлое из всех ремесел") (XI- 

II, 59). В русской культуре XVIII в. мы сталкиваемся с 

принципиально иным положением: живописец, архитектор, 

музыкант, актер - люди "низких" занятий. Это профессии 

для крепостного (наряду с поваром и парикмахером), 

вольноотпущенника или иностранца. Не случайно слово 

"художник" в языке XVIII в. применяется к ремесленнику, 

человеку, работающему руками ("тупейный художник" - па- 

рикмахер; Петр I получил в Кенигсберге диплом на звание 

"в метании бомб осторожного и искусного огнестрельного 

художника"'). Ср. также у Е. Баратынского: 

 

Опрокинь же свои треножник! 

Ты избранник, не художник!2 

 

 

 

1 Богословский М. М. Петр I: Материалы для биогра- 

фии. М., 1941. Т. 2. С. 58. 

 

2 Баратынский Е. А. Полн. собр. стихотворении: В 2 

т. Л., 1936. Т. I. С. 224. 

 

 

 

Творчество поэта не считалось в России XVIII в. ремес- 

лом и резкой гранью было отделено от остальных ис- 

кусств. Поэзия - "язык богов", благородное занятие. 

Обучение поэзии включается в программу Шляхетского кор- 

пуса как достойное. Поэзия закрепляется в социальном 

отношении за "благородным сословием". Если в XVIII в. 

понятия "поэт" и "дворянин" еще отнюдь не тождественны, 

то к первой трети XIX в. поэзия почти полностью делает- 

ся монополией дворянства. 

Профессионализм в поэзии, равно как и оплата литера- 

турного труда, воспринимается как нечто противоположное 

самой сути ее высокого предназначения. Характерно, что 

в XVIII в. из всех видов литературного труда оплачива- 

ются только переводы. Представление о поэзии как языке 

богов из обычной барочной метафоры превращается в биб- 

лейскую идею поэта-пророка. Язык богов превращается в 

язык Бога. А. Б. Шишкин обратил внимание на то, что в 

эпиграфе из Горация, предпосланном известному сборнику 

"Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез 

трех стихотворцев, из которых каждой одну сложил особ- 

ливо..." (СПб., 1744), слова "divinis vatibus", упот- 

ребленные Горацием для обозначения поэтов, могут также 

переводиться как "божественные поэты-пророки, поэ- 

ты-прорицатели". Таким образом, поэт выступает в роли 

носителя высшей истины, а поэтическое слово получает 

ценность слова, дарованного свыше, наделенного особой 

авторитетностью, становится Словом. 

Для того чтобы выполнить эту высокую общественную 

миссию, поэт должен, однако, обладать каким-то особым 

полномочием. Слово, переставшее быть боговдохновенным, 

должно обрести другого, равного по авторитету, вдохно- 

вителя. В первой половине XVIII в. в поэзии Ломоносова 

таким вдохновителем делается государство. Заняв то мес- 

то высшего авторитета, которое традиционно принадлежало 

церкви, государство под пером Ломоносова стремится 

присвоить себе и авторитетность поэтического слова. Ди- 

хотомия "поэзия - проза" как бы замещает средневековое 

"церковнославянский язык - русский язык". Однако уже 

начиная со второй половины XVIII в. общественный авто- 

ритет государства снижается. Одновременно происходит 

процесс отделения поэзии от государства и превращение 

ее сначала в самостоятельную, а затем и в противостоя- 

щую государству силу. Поэзия занимает вакантное место 

духовного авторитета. Унижение русской церкви петровс- 

кой государственностью косвенно способствовало росту 

культурной ценности поэтического искусства. При этом на 

поэзию переносились многие традиционные религиозные 

представления. В результате мы можем отметить, что се- 

куляризация культуры не затронула глубоких структурных 

основ национальной модели, сложившихся в предшествующие 

века. Сохранился набор основных функций, хотя и измени- 

лись материальные носители этих функций. 

Сказанным, в частности, объясняется особая роль, ко- 

торую сыграли в русской поэзии нового времени переложе- 

ния псалмов. Западноевропейская поэтическая традиция 

XVII-XVIII вв. также знала этот жанр, но он никогда 

 

 

1 Шишкин А. Б. Поэтическое состязание Тредиаковско- 

го, Ломоносова и Сумарокова // XVIII век. Л., 1983. Сб. 

14. С. 237. 

 

 

там не занимал центрального места, и Ж.-Ж. Руссо, при 

всей его известности, никогда не входил в сознании сов- 

ременников в число первенствующих поэтов своей эпохи. 

Между тем в России переложения псалмов, хотя и восходят 

своими корнями к XVII в. (С. Полоцкий), именно в XVIII 

в. становятся жанром, вытесняющим государственную оду и 

формирующим в своих недрах гражданскую поэзию. Перело- 

жения псалмов вырабатывают образ поэта-пророка, обличи- 

теля земных властей. Опираясь на эту традицию (с прямой 

цитацией Державина), Рылеев может позже сказать, назвав 

поэта "служителем избранным Творца": 

 

О так! нет выше ничего 

Предназначения Поэта: 

Святая правда - долг его; 

Предмет - полезным быть для света. 

Служитель избранный Творца, 

Не должен быть ничем он связан; 

Святой, высокий сан Певца 

Он делом оправдать обязан. 

 

Ему неведом низкий страх; 

На смерть с презрением взирает... 

 

Характерно, что Державину, написавшему "Властителям 

и судиям" - переложение псалма 81, пришлось доказывать, 

что "царь Давид не был якобинцем"2. 

Не менее существенно и то, что в литературной тради- 

ции XVIII в. прочно сложилось представление о том, что 

авторитетность поэтического текста, право говорить от 

лица Истины завоевывается самопожертвованием, личным 

служением добру и правде и в конечном счете подвигом. В 

западноевропейской традиции отчужденность автора от 

текста воспринималась как норма: никому не приходило в 

голову ставить под сомнение педагогическую ценность 

идей "Эмиля", ссылаясь на то, что автор этого гениаль- 

ного произведения собственных детей отдавал в воспита- 

тельные дома, даже не записывая их номеров. Между тем в 

русской литературе, начиная с XVIII в. - от Ломоносова 

до Державина, - литературная полемика неизменно пере- 

растает в критику личного поведения автора. Позитивист- 

ская историко-литературная традиция охотно объясняла 

это "незрелостью" русской критики, якобы не способной 

еще отличить идеи от лиц. Мы увидели бы здесь продолже- 

ние традиции, связывающей право на истину и ее пропо- 

ведь с личностью того, кому она доверена. В сознании 

Радищева это оформится в идею личного подвига как необ- 

ходимого условия действенности поэтического слова. Само 

понятие действенности связано с представлением о нераз- 

рывности слова и поведения (ср. у Рылеева "дело" как 

оправдание высокого сана певца): 

 

 

 

Рылеев К. Ф. Полн. собр. стихотворении. Л., 1934. 

С. 171. 2 См.: Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1933. 

С. 451. 

 

Одно слово, и дух прежний 

Возродился в сердце римлян, 

Рим свободен, побежденны 

Галлы; зри, что может слово; 

Но се слово мужа тверда... 

"Муж тверд" в текстах Радищева - это обозначение ге- 

роя, готового подкрепить слова убеждения, жертвуя собс- 

твенной жизнью - "шествуя смерти во сретение". Именно 

эта способность подкрепить авторитет слова мученическим 

подвигом дает право на место пророка. Традиция эта ока- 

залась более прочной, чем сменяющие друг друга эпохи 

литературной эволюции. Она звучит в словах Н. А. Некра- 

сова: "дело прочно, / Когда под ним струится кровь". 

Некрасов писал о Чернышевском: 

 

Его еще покамест не распяли, 

Но час придет - он будет на кресте; 

Его послал Бог гнева и печали 

Царям земли напомнить о Христе. 

("Н. Г. Чернышевский") 

 

Здесь характерно все: и осмысление связи обществен- 

но-литературной деятельности с мученичеством, и то, что 

распятый на кресте отождествляется не с Христом, а с 

предтечей, пророком, посланным от Бога гнева и печали 

(то есть библейского Бога), и то, что послан он затем, 

чтобы земным царям напомнить о Боге милости. 

Любопытен пример Рылеева. При жизни он воспринимался 

как второстепенный поэт. Отзывы Пушкина и Дельвига о 

творчестве Рылеева - неизменно насмешливые, а известная 

строчка: "Я не поэт, я гражданин" - казалась Пушкину 

комической. Однако стоило свершиться казни и за образом 

Рылеева-поэта обрисоваться фигуре Рылеева-мученика, как 

в сознании поколения Лермонтова и Герцена он уверенно 

занял место в числе двух-трех главных поэтов. 

Идея мученичества, подвижничества, безупречности 

личного поведения отнюдь не была обязательно связана с 

политическим радикализмом. Не в меньшей мере она владе- 

ла, например, Гоголем, который не только теоретически 

обосновал ее (вторая редакция "Портрета", статья "Исто- 

рический живописец Александр Иванов" в "Выбранных мес- 

тах из переписки с друзьями"), но и практически реали- 

зовал ее в своей трагической гибели. Слова Гоголя из 

письма Белинскому (черновые варианты): "Есть прелесть в 

бедности", "Я возлюбил свою бедность"2 - могли быть 

произнесены Франциском Ассизским, и естественно пола- 

гать, что параллель эта не была случайной. Впрочем, Го- 

голю могло прийти в голову и другое имя - имя Григория 

Сковороды. В любом случае бездомный образ жизни, посто- 

янная жизнь под чужим кровом, принципиальный отказ от 

быта в сочетании с наивным и многих раздражавшим, ка- 

завшимся даже нескромным убеждением в своем 

 

 

Радищев А. Н. Полн. собр. соч.: В 3 т. М.; Л., 

1938. Т. 1. С. 90. 2 Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: [В 

14 т. М.], 1952. Т. 13. С. 437. 

 

праве поселиться в чужом доме отчетливо воспроизводили 

идеалы странствующей, нищей святости, на которую имеет 

право тот, кто пророчествует во имя Господа или юродс- 

твует во Христе. Можно было бы вспомнить также, какие 

муки причиняло Льву Толстому сознание того, что он жи- 

вет не так, как проповедует. 

Голос высшего авторитета звучит в поэзии XVIII в. не 

только в политических или протестующих, переосмысленных 

псалмах. Он, с одной стороны, ощущается в интонациях 

космической поэзии от Ломоносова до С. Боброва, где 

мощными чертами ветхозаветного Творца наделяется Закон 

Природы, с другой - в прении Бога и человека ("Ода, 

выбранная из Иова"), закладывающем традицию спора о 

"правде на земле" и "выше". 

Подводя итоги сказанному, нельзя не заметить, что 

Бог, у которого литература XVIII в. заимствует свой ав- 

торитет, - это грозный ветхозаветный Бог, и библейская 

поэзия этой эпохи вся отмечена чертами мощи и гнева. 

Это был внецерковный Бог, вполне совместимый с идеями 

деизма и позволявший сохранить традиционную бинарную 

модель культуры. Сложнее обстояло дело с собственно 

христианскими идеалами. 

Идущая от античной культуры идея гуманности вошла 

как неотъемлемая часть в европейскую христианскую циви- 

лизацию. Однако исторически отношения христианской и 

гуманистической традиций складывались порой очень слож- 

но. От Ренессанса до Просвещения складывалась концепция 

замены богочеловека человекобогом, обожествления прек- 

расной природной сущности человека, утверждения его 

предназначенности земному счастью. От слов Руссо: "Все 

прекрасно, выходя из рук Творца, все портится в руках 

человека" - до крылатой фразы В. Короленко: "Человек 

рожден для счастья, как птица для полета" - проходит 

единая нить гуманистической культуры Просвещения. В 

XVIII в. идеи терпимости и человеколюбия, развиваемые 

просветителями сознательно и активно, противопоставля- 

лись христианству как философия права человека на зем- 

ное счастье. В основу этики клался разумно понятый эго- 

изм не испорченной социальными институтами и предрас- 

судками человеческой личности. Однако "антихристианс- 

кий" не означало "антирелигиозный". Число атеистов не 

только в русской культуре XVIII в., но и в культуре 

французского Просвещения относительно невелико. Гораздо 

чаще мы сталкиваемся с разнообразными, порой причудли- 

выми, смесями философского сенсуализма, деизма, тради- 

ционного православия, кощунства, мистицизма, скептициз- 

ма, Бог ведает каким образом умещавшимися в головах 

русских людей XVIII в. Но идеи природного равенства лю- 

дей, врожденной свободы человеческой личности, веры в 

человеческий Разум, неприязненного отношения к предрас- 

судкам, веры в неизбежность грядущего "братства челове- 

ков" оказывали мощное воздействие на умы. На этой осно- 

ве формировалось стремление отделить христианство от 

церковности и вычленить в нем гуманистическое ядро. Это 

сделалось особенно заметно, когда в 1820-е, а для Рос- 

сии в 1830-е гг. идеи Просвещения стали перерастать в 

новое христианство Сен-Симона, в социально-утопические 

идеи, пышно расцветшие во второй трети XIX в. Именно та 

культурная традиция, которая выступала в 

XVIII в. в авангарде отрицания христианства, в середине 

XIX в. торжественно возвратила образу Христа роль цент- 

рального культурного символа. 

А. Герцен писал в 1838 г. Н. Огареву: "Обновленья 

требовал человек, обновленья ждал мир. И вот в Назарете 

рождается сын плотника, Христос"'. Свою эпоху Герцен 

считает временем реализации подлинных идеалов христиан- 

ства, а не исторических его искажений. Грядущее обнов- 

ление - "это человечество сплавившееся - Христос, это 

его второе пришествие"2. "Просто человек" Просвещения - 

человек в его истинной природной человеческой сущности, 

человек из народа, и Христос начинают отождествляться. 

Аполлон Григорьев писал: 

 

...на кресте распятый Бог 

Был сын толпы и демагог, 

 

("Нет, не рожден я биться лбом...". 1845 или 1846) 

 

Чрезвычайно интересна история работы А. Иванова над 

образом Христа в картине "Явление Мессии народу". Бла- 

годаря обилию подготовительных вариантов, мы можем 

восстановить весь трудный процесс создания. В основу 

создания фигуры Христа берется образ Аполлона Бельве- 

дерского. Он как бы воплощает идеальную норму челове- 

ческой личности "человека вообще" - исходную и конечную 

точку пути человека к совершенству. Этот образ А. Ива- 

нов синтезирует с копиями-заготовками с гигантского 

портрета Христа-Пантократора в мозаичном алтаре собора 

в Монреале (Сицилия, вблизи Палермо) и с портретами 

простолюдинов (и простолюдинок!), зарисовываемыми в 

предместьях. Христос сливает в себе "прекрасного чело- 

века" (выражение Гоголя), грозного Бога и простолюдина 

(характерно стремление синтезировать мужские и женс- 

твенные черты лица). Аналогично строится и работа над 

образом раба: в основу кладутся "копии с антиков" 

("Танцующего фавна", "Кентавра"), а затем начинается 

поругание образа "прекрасного человека": голова покры- 

вается струпьями, глаза воспаляются, один из них выдав- 

ливается, на шею надевается веревка - Человек превраща- 

ется в раба. 

Именно по мере перерождения просветительских идей в 

социально-утопические в самой концепции все явственнее 

проступают черты религиозной доктрины и все более акту- 

ализируется образ Христа. Это чутко почувствовал П. Ча- 

адаев, писавший Пушкину: "У меня слезы выступают на 

глазах, когда я всматриваюсь в великий распад старого 

[общества], моего старого общества Смутное 

предчувствие говорит мне, что скоро появится человек, 

который принесет нам истину веков. Может быть, вначале 

это будет некоторым подобием политической религии, про- 

поведуемой в настоящее время Сен-Симоном в Париже" 

(XIV, 438-439). Тенденции эти с демонстративной показа- 

тельностью преломились в творчестве Пушкина. Начиная с 

середины 1820-х гг. и особенно после 14 декабря 1825 г. 

мысль его все более обращалась 

 

 

 

Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М" 1961. Т. 21. 

С. 23. 

2 Там же. С. 159. 

3 Демагог - здесь в соответствии с точным значением 

слова - водитель народа. 

 

 

к истории. Г. А. Гуковский и вслед за ним Б. В. Тома- 

шевский показали, что творчество Пушкина с этих пор 

проходило под знаком историзма. "Историзм предполагает 

понимание исторической изменяемости действительности, 

поступательного хода развития общественного уклада, 

причинной обусловленности в смене общественных форм". 

Историческое мышление, заставлявшее рассматривать 

историю как закономерный процесс, развивающийся в стро- 

гой смене причин и следствий, неизбежно приводило к 

"примирению с действительностью", что означало, с одной 

стороны, уважение к реальности, требование строгой объ- 

ективности в искусстве и историософии, а с другой, от- 

рицание критики действительности, признание совершивше- 

гося как неизбежного. Исторический факт есть не только 

реальность, но и ее оправдание. Тесно связанный с гума- 

нистической традицией Просвещения, Пушкин не был глубо- 

ко захвачен этими идеями. Но все же они ощущаются в 

"Полтаве", седьмой главе "Евгения Онегина" и политичес- 

кой поэзии периода польского восстания. 

Однако "примирительные" настроения и призывы взгля- 


Страница 28 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27  [28]  29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты