Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

А вожак в рубашке из металла 

Погружался медленно на дно... 

В "Снежном человеке" привычная для искусства XX в. пространственная схема: атомная бомба как смерть сверху - разрушена. Герой - "снежный человек" - вынесен вверх, и атомная смерть приходит снизу, и, погибая, герой упадет вниз. 

Говорят, что в Гималаях где-то, 

Выше храмов и монастырей, 

Он живет, неведомый для света, 

Первобытный выкормыш зверей. 

....................................... 

В горные упрятан катакомбы, 

Он и знать не знает, что под ним1 

Громоздятся атомные бомбы, 

Верные хозяевам своим. 

Никогда их тайны не откроет 

Гималайский этот троглодит, 

Даже если, словно астероид, 

Весь пылая, в бездну полетит. 

Однако понятие движения у Заболоцкого часто усложняется в связи с усложнением понятия "низа". Дело в том, что для ряда стихотворений Заболоцкого "низ" как антитеза "верху - пространству - движению" - не конечная точка опускания. Связанный со смертью уход в глубину, расположенную ниже обычного горизонта, в поэтическом мире Заболоцкого неожиданно характеризуется признаками, напоминающими некоторые свойства "верха". "Верху" присуще отсутствие застывших форм - движение здесь истолковывается как метаморфоза, превращение, причем возможности сочетаний здесь не предусмотрены заранее: 

Я хорошо запомнил внешний вид 

Всех этих тел, плывущих из пространства: 

Сплетенье ферм и выпуклости плит 

И дикость первобытного убранства. 

Там тонкостей не видно и следа, 

Искусство форм там явно не в почете... 

("Сон") 

Это переразложение земных форм есть вместе с тем приобщение форм к более общей космической жизни. Но то же самое относится и к подземному, посмертному пути человеческого тела. В обращении к умершим друзьям поэт говорит: 

Вы в той стране, где нет готовых форм, 

Где все разъято, смешано, разбито, 

Где вместо неба - лишь могильный холм... 

("Прощание с друзьями") 

Таким образом, в качестве неподвижного противопоставления "верху" выступает земная поверхность - бытовое пространство обыденной жизни. Выше и ниже его возможно движение. Но движение это понимается специфически. Механическое перемещение неизменных тел в пространстве приравнивается к неподвижности; подвижность - это превращение. 

В связи с этим в творчестве Заболоцкого выдвигается новое существенное противопоставление: неподвижность приравнивается не только к механическому перемещению, но и к всякому однозначно предопределенному, полностью детерминированному движению. Такое движение воспринимается как рабство, и ему противопоставляется свобода - возможность непредсказуемости (в терминах современной науки эту оппозицию текста можно было бы представить как антиномию "избыточность - информация"). Отсутствие свободы выбора - черта материального мира. Ему противостоит свободный мир мысли. Такая интерпретация этого противопоставления, характерная для всего раннего и значительной части стихотворений позднего Заболоцкого, определила причисление им природы к низшему, неподвижному и рабскому миру. Этот мир исполнен тоски и несвободы и противостоит миру мысли, культуры, техники и творчества, дающим выбор и свободу установления законов там, где природа диктует лишь рабское исполнение. 

И уйдет мудрец, задумчив, 

И живет, как нелюдим, 

И природа, вмиг наскучив, 

Как тюрьма, стоит над ним 

("Змеи"). 

У животных нет названья. 

Кто им зваться повелел? 

Равномерное страданье - 

Их невидимый удел. 

....................................... 

Вся природа улыбнулась, 

Как высокая тюрьма 

("Прогулка"). 

Те же образы природы сохраняются и в творчестве позднего Заболоцкого. Культура, сознание - все виды одухотворенности сопричастны "верху", а звериное, нетворческое начало составляет "низ" мироздания. Интересно в этом отношении пространственное решение стихотворения "Шакалы". Стихотворение навеяно реальным пейзажем Южного берега Крыма и, на уровне описываемой поэтом действительности, дает заданное пространственное размещение - санаторий находится внизу, у моря, а шакалы воют наверху, в горах. Однако пространственная модель художника вступает в противоречие с этой картиной и вносит в нее коррективы. Санаторий принадлежит миру культуры - он подобен электроходу в другом стихотворении крымского цикла, о котором сказано: 

Гигантский лебедь, белый гений, 

На рейде встал электроход. 

Он встал над бездной вертикальной 

В тройном созвучии октав, 

Обрывки бури музыкальной 

Из окон щедро раскидав. 

Он весь дрожал от этой бури, 

Он с морем был в одном ключе, 

Но тяготел к архитектуре, 

Подняв антенну на плече. 

Он в море был явленьем смысла... 

("На рейде") 

Поэтому стоящий у моря санаторий назван "высоким" (электроход - "над бездной вертикальной"), шакалы же, хотя и находятся в горах, помещены в низ верха: 

Лишь там, наверху, по оврагам... 

Не гаснут всю ночь огоньки. 

Но, поместив шакалов в овраги (пространственный оксюморон!), Заболоцкий снабжает их "двойниками" - квинтэссенцией низменной животной сущности, помещенной еще глубже: 

И звери по краю потока 

Трусливо бегут в тростники, 

Где в каменных норах глубоко 

Беснуются их двойники. 

Мышление неизменно выступает в лирике Заболоцкого как вертикальное восхождение освобожденной природы: 

И я живой скитался над полями, 

Входил без страха в лес, 

И мысли мертвецов прозрачными столбами 

Вокруг меня вставали до небес. 

И голос Пушкина был над листвою слышен, 

И птицы Хлебникова пели у воды. 

....................................... 

И все существованья, все народы 

Нетленное хранили бытие, 

И сам я был не детище природы, 

Но мысль ее! Но зыбкий ум ее! 

("Вчера, о смерти размышляя...") 

Правда, в дальнейшем у Заболоцкого имела место и известная эволюция. Поэт понял опасность негибкой, косной, полностью детерминированной мысли, которая таит в себе гораздо меньше возможностей, чем самая грубая и вещная природа. В "Противостоянии Марса" впервые появляется у Заболоцкого мысль об угрозе догмы, застывшей мысли и "разум" характеризуется без обычной для этого образа положительной эмоциональной окраски: 

Дух, полный разума и воли, 

Лишенный сердца и души... 

He случайно в стихотворении резко меняется обычная для поэта пространственная расстановка понятий: зло перемещается вверх, и это, вместе с отрицательной оценкой разума, делает текст уникальным в творчестве Заболоцкого: 

Кровавый Марс из бездны синей 

Смотрел внимательно на нас. 

И тень сознательности злобной 

Кривила смутные черты, 

Как будто дух звероподобный 

Смотрел на землю с высоты. 

Всем формам неподвижности: материальной (в природе и быту человека), умственной (в его сознании) - противостоит творчество. Творчество освобождает мир от рабства предопределенности и создает свободу возможностей, казавшихся невероятными. В этой связи возникает и особое понятие гармонии. Гармония у Заболоцкого - это не идеальные соответствия уже готовых форм, а создание новых лучших соответствий. Поэтому гармония всегда - создание человеческого гения. В этом смысле стихотворение "Я не ищу гармонии в природе..." - поэтическая декларация Заболоцкого. Не случайно он ее поместил первой (нарушая хронологический порядок) в сборнике стихов 1932-1958 гг. Творчество человека - продолжение творящих сил природы, их вершина (в природе также присутствует большая и меньшая одухотворенность; озеро в "Лесном озере" гениальнее, чем окружающая его "трущоба", оно "горит, устремленное к небу ночному", "Бездонная чаша прозрачной воды / Сияла и мыслила мыслью отдельной"). 

Таким образом, основная ось "верх - низ" реализуется в текстах через ряд вариантных противопоставлений. 

верх 

далеко 

простор 

движение 

метаморфозы 

свобода 

информация 

мысль (культура) 

творчество (создание новых форм) 

гармония низ 

близко 

теснота 

неподвижность 

механическое движение 

рабство 

избыточность 

природа 

отсутствие творчества 

хаос Такова общая система "поэтического мира" Заболоцкого. Однако художественный текст - не копия системы: он складывается из значимых выполнений и значимых невыполнений ее требований. Рассмотрим в этом плане интересующее нас стихотворение. 

Первой операцией семантического анализа является сегментирование текста, затем следует сопоставление сегментов по разным уровням (или сегментов разных уровней) с целью выявления дифференциальных признаков, которые и являются носителями значений. 

Сегментация текста в данном случае не представляет затруднений: стихотворение делится на строфы, которые, как правило, являются и предложениями. На этом фоне выделяются вторая строфа, состоящая из трех предложений, и пятая и шестая строфы, образующие вместе одно предложение (в дальнейшем мы увидим значимость этого факта). Наименьшим сегментом на уровне композиции является стих, который на всем протяжении текста также оказывается синтагмой. Самое крупное членение текста - разделение его на две части. Граница сегментов проходит через середину текста (1-4 и 5-8 строфы) и определяется интуитивно - по содержанию: при первом же внимательном чтении нетрудно убедиться, что начало стихотворения имеет подчеркнуто бытовое содержание, в то время как после стиха "И в темном чертоге вселенной" описание уступает место рассуждению. Дальнейший анализ должен подтвердить или опровергнуть это читательское ощущение и тем самым обосновать или отбросить предложенный характер членения текста. Если произвести подсчет вещественно-конкретных и абстрактных существительных в первой и второй половинах текста, то получаются выразительные цифры: 

первая половина конкретные абстрактные 22 3 вторая половина 5 12 При этом в каждом случае будет существовать, составляя ядро группы, определенное количество исконно вещественных или исконно абстрактных по значению существительных. Вокруг них циклизируются лексемы, получающие такое значение в данном контексте. Так, слова со значением пейзажа в первой половине будут иметь вещественное значение, а во второй - отвлеченное. "Тело" и "собаки" в последней строфе получат семантику, противоположную вещественной. 

За этим - внешним - различием стоит более глубокое: первая половина стихотворения переносит нас в предельно конкретное пространство. Это пространство, во-первых, настолько конкретизировано географически, что может восприниматься лишь как изображение одного единственного и точно определяемого места на поверхности земли. Еще первый публикатор стихотворения Н. Л. Степанов сделал точное наблюдение: "До предела конкретно показано переделкинское кладбище в "Прохожем""2. Поскольку для поэта было, видимо, существенным, чтобы эта особенность описания была ясна и читателю, не знакомому с переделкинским пейзажем, он ввел в географию этой части текста имя собственное: 

Уж поздно. На станцию Нара 

Ушел предпоследний состав... 

Читатель может не знать, где расположена станция Нара, как он может не знать, почему Пушкин в послании В. Л. Давыдову называет М. Ф. Орлова "обритым рекрутом Гименея", который "под меру подойти готов". Но как в стихотворении Пушкина он не может не почувствовать интимный намек, понятный узкому, почти конспиративному кружку, и, следовательно, безошибочно воспринять установку текста на интимность, неповторимую единственность атмосферы, в которой стихотворение живет, так и в тексте Заболоцкого читателю делается ясна географическая единственность того места, куда привел его поэт. Он не знает, где находится Нара, и не имеет никаких связанных с нею личных ассоциаций. Но он прекрасно знает по личному опыту, что такое чувство географической единственности, связываемое для каждого человека с тем или иным местом. А введение в текст имени собственного - названия мелкой и мало известной станции - передает эту установку на пространственную единственность. 

Пространственная конкретность дополняется вещественной: мы уже приводили количественные показатели конкретности имен, однако еще более значимо накопление признака вещественности в значениях отдельных слов, распространяемых на стихи в целом. "Треух", "солдатский мешок", "шпалы", "ворох лент" - не только вещественны по своему значению, но и вносят семантический признак бедного, обыденного, непарадного быта. А обыденные вещи в исторически сложившейся иерархии наших представлений более вещественны, чем праздничные. 

Интересно создается значение вещественности там, где слово само по себе может иметь или не иметь этого признака. "Луна" помещается между "краем амбара" и "кровлями" и тем самым вводится в контекст вещей из все того же реального и скудного мира. "Весенняя глушь" в отношении к противопоставлению "конкретное - абстрактное" амбивалентна - может принимать любое значение. Но в данном контексте на них влияет вещественное окружение ("мост", "монумент", "ворох лент" и др.) и то, что в текст вводится наделенное приметами конкретной местности отношение между деталями пейзажа. "К мосту" надо свернуть от железной дороги, могила летчика "у края аллеи". Только "сосны", приравненные "скопищу душ", выпадают из общей системы этой части текста. 

Не менее конкретно время этой же части. Мы не знаем, какое это время по часам (хотя легко можем высчитать), но мы знаем, что это определенное время, время с признаком точности. Это время между движением луны из-за кровли амбара до положения над крышами (предполагается, что читатель, конечно, знает, где для этого нужно стоять, - точка зрения зафиксирована интимностью этого единственного мира, который строит автор), между предпоследним и последним поездами до Нары (ближе к предпоследнему; предполагается, что читатель знает, когда уходит этот поезд). В мире пригородов понятия поезда и считаемого времени - синонимы. 

Если бы автор сказал, что ушел "последний состав", то значение высказывания могло бы быть и предельно конкретным и метафорически отвлеченным, вплоть до введения семантики безнадежности и бесповоротных утрат. "Предпоследний поезд" может означать только конкретное время. 

На фоне такой семантической организации первой половины стихотворения резко значимым делается универсально-пространственный и универсально-временной характер второй части. Действие происходит здесь "в темном чертоге вселенной", действующие лица: "живая людская душа", "невидимый юноша-летчик", "тело", бредущее "по дороге". Здесь нет ни упоминаний о вечности и длительности времени, ни картин космоса или вселенной (упоминание "чертога вселенной" - единственный случай, и встречается он на границе частей, чтобы "включить" читателя в новую систему; далее образов этого типа в тексте нет) - характеристика времени и пространства в этой части текста представлена на уровне выражения значимым нулем. Но именно это, на фоне первой части, придает тексту характер невыразимой всеобщности. 

Зато сопоставление резко выделяет признак устремленности вверх двух соположенных миров. 

Первая половина стихотворения, вводя нас в мир бытовых предметов, вносит и бытовые масштабы. Только две точки вынесены вверх: луна и сосны. Однако природа их различна. Луна, как мы уже говорили, "привязана" к бытовому пейзажу и включена в "пространство вещей". Иначе охарактеризованы "сосны": их вышина не указана, но они вынесены вверх - по крайней мере, про них сказано, что они "склоняются". Но еще существеннее другое - сравнение: 

...сосны, склоняясь к погосту3, 

Стоят, словно скопища душ. 

Оно выключает их из вещного мира и одновременно из всей связи предметов в этой половине стихотворения. 

Вторая половина контрастно переносит нас в мир иных размерностей. "Чертог" вводит образ устремленного вверх здания. Метафора "чертог вселенной" создает дополнительную семантику4, грубо ее можно представить как соединение значений построенности, горизонтальной организованности по этажам (семантика "здания") с факультативным признаком сужения, заострения, "башенности" вверху и всеобщности, универсальности, включающей в себя все. Эпитет же "темный" вносит элемент неясности, непонятности этой конструкции, соединяющей в своей всеобщности мысль и вещь, верх и низ. 

Все дальнейшие имена иерархически организованы относительно этажей этого здания, и эта иерархия и разгораживает их, и соединяет. "Покой" "встает" (существенна семантика вертикальности и движения в этом глаголе) "над... листвой". "Живая людская душа" по отношению к этому покою получает признак низшей иерархичности - она "смолкает с опущенным взором". Эта характеристика имеет и значение униженности, указывает на связь с миром телесных человеческих форм. Выражение "живая людская душа" может осознаваться как синоним "живого человека" ("душа" в этом случае воспринимается не как антоним "тела", а как его метонимия)5. Однако в дальнейшем этот застывший фразеологизм включается в ряд противопоставлений: в антитезе "невидимому юноше-летчику" активизируется утратившее в устойчивом словосочетании лексическое значение слово "живая", а в противопоставлении "телу" в последней строфе аналогичным образом активизируется слово "душа". 

Слияние человеческого героизма с движущейся природой (существенно, что это деревья - пласт природы, возвышающийся над бытовым миром и всегда у Заболоцкого более одушевленный; ср.: "Читайте, деревья, стихи Гезиода...") создает тот, возвышающийся над миром вещей и могил уровень одушевленности, в котором возможны контакты ("о чем-то беседует") между живым человеком, природой и предшествующими поколениями. 

Последняя строфа интересно раскрывается в сопоставлении с первой. Сюжетно она возвращает нас к прохожему. Это выделяет метаморфозу образа - единый прохожий, который "исполнен душевной тревоги", в конце распадается на три сущности: душа беседует в листьях деревьев с погибшим юношей-летчиком, "тело бредет по дороге", а "горе его, и тревоги" бегут за ним вслед. При этом все три сущности расположены на трех разных ярусах в иерархии "чертога вселенной", по оси "верх - низ". "Душа" располагается в этой картине на уровне деревьев - среднего пояса одушевленной природы, "тело" совмещено с бытовым миром, а "тревоги", которые бегут вслед, "как собаки", составляют низший уровень телесности, напоминая беснующихся двойников шакалов. Соответственно иерархична система глаголов: "душа" беседует, "тело бредет", "тревоги бегут... вослед". 

Кажется, что это противоречит существенной для других текстов схеме, согласно которой чем ниже, тем неподвижнее мир. Но здесь возникает специфичная для данного текста антитеза горизонтальной оси - оси бытового движения, озабоченности качественной неподвижности и оси вертикального движения - одухотворенности, покоя и понимания в ходе внутреннего Превращения. 

Соотношение двух частей создает сложное смысловое построение: внутренняя сущность человека познается, отождествляясь с иерархией природных начал. 

Однако система других текстовых со-противопоставлений вносит в эту общую схему изменения, накладывая на нее детализирующие противоположные или просто не совпадающие с ней семантические оппозиции. Так, входя в общий пространственный "язык" поэзии Заболоцкого, конкретный мир предстает как низший. Однако в традиции русской поэзии XIX в., с которой стихотворение явственно соотносится, существует, в частности, и другая семантическая структура: конкретное, живое, синтетическое, теплое, интимное противостоит абстрактному как аналитическому, холодному, неживому и далекому. В этой связи соотнесение "прохожего" в первой и последней строфах будет решительно иным. В первой строфе выделится синтетичность, целостность образа. Душевное состояние и внешний облик - такова дифференциальная пара, возникающая от сопоставления двух первых стихов первой строфы, место и время движения активизируются при сопоставлении двух последних. Однако вначале обнажится их слитность, а разъединение, разложение единого на субстанции - в конце. Но в свете той традиционной для русской поэзии классификации, о которой мы говорили выше, ценным и поэтичным будет представляться именно первое. 

Насыщая текст деталями, Заболоцкий не сопровождает их оценочными эпитетами. Это имеет глубокий смысл. Приведем такой пример: на заре советской кинематографии один из основоположников теории киномонтажа Л. В. Кулешов сделал опыт, получивший всемирную известность: сняв крупный план равнодушного лица киноактера Мозжухина, он смонтировал его с другим кадром, которым последовательно оказывались тарелка супа, гроб и играющий ребенок. Монтажный эффект - тогда еще неизвестное, а теперь уже хорошо изученное явление - проявился в том, что для зрителей лицо Мозжухина начало меняться, последовательно выражая голод, горе или отцовскую радость. Эмпирически бесспорный факт - неизменность лица - не фиксируется чувствами наблюдателей. Попадая в разные системы связей, один и тот же текст становится не равным самому себе. 

Не зафиксировав своего отношения к образу первой строфы, Заболоцкий оставил возможность включать ее и в систему "своего" художественного языка, и в традиционный тип связей. В зависимости от этого ценностная характеристика эпизода будет меняться на прямо противоположную. Но именно это колебание, возможность двойного осмысления отличает текст от системы. Система исключает интимное переживание образа "прохожего" из первой строфы - текст допускает. И весь конкретный мир, в пределах текста, колеблется между оценкой его как низшего и как милого. Показательно, что в двух последних строфах положительный мир одухотворенности получает признаки конкретности: наделение движения и мысли звуковыми характеристиками "легкое шуршание" и "медленный шум" (с явным элементом звукоподражания) воспринимается как внесение вещественного элемента. Одновременно, превращая "прохожего" в "тело", Заболоцкий вносит абстракцию в "низший" мир, активизируя возможность осмысления текста в свете "антисистемы". Эта поэтика двойного осмысления текста объясняет и появление оксюморонных сочетаний или принципиальную неясность сюжета, создающую возможность доосмыслений. 

На фоне этих основных семантических организаций функционируют более частные. 

Если рассмотреть текст как некоторую последовательность эпизодов, считая эпизодом строфу, то отношение сюжетного сегмента к последующему (кроме последней строфы) и предшествующему (кроме первой) образует цепочку "монтажных эффектов", обследовательность сюжета. 

Первая строфа вводит персонаж, именуемый "он". Уточнения в тексте не дано ("прохожий" назван лишь в заглавии, и это определение структурно существует как внетекстовое, отнесенное к поэтическому тексту, но в него не входящее). В равной мере не названы и душевные тревоги, которых он исполнен. 

Тревоги - такое же неотъемлемое свойство персонажа, как треух и солдатский мешок. Этому персонажу соответствуют конкретное окружение и время, о подчеркнутой вещности которого мы уже говорили. Начиная с третьей строфы происходит перемещение героя в некоторое новое пространство - "весеннюю глушь". Четвертая строфа начинается с введения нового имени, которое на протяжении последующих трех строф вытесняет первого героя (он даже перестает упоминаться). Этот новый персонаж - "летчик", замещая первого героя, во многом от него отличается. Прежде всего, он назван не местоимением. Но существенно и другое: образ летчика отличается от первого героя своей оксюморонной двойственностью. Летчик, зарытый в земле, и "мертвый пропеллер", становящиеся сюжетным центром этих строф, таят в себе два начала: полета и могилы. Оксюморонность построения персонажа развивается дальше системой глаголов. Глаголы, характеризующие "его", - глаголы движения. Пространственное перемещение сочетается с душевным беспокойством. Летчик характеризуется сочетанием движения и неподвижности: над его могилой "встает... покой". Свидание прохожего с летчиком двоится: это "он", проходящий мимо могилы, и свидание "его" души с покоем. При этом покою придан признак начала движения - он "встает", а живой душе - конца его, успокоения, она "смолкает". Вначале "он" был "исполнен душевной тревоги", теперь перед покоем, вставшим над могилой, 

Волнуясь и вечно спеша, 

Смолкает с опущенным взором 

Живая людская душа. 

В следующей строфе движение передано юноше-летчику. Это загадочные "легкое шуршание почек" и "медленный шум ветвей". Обе характеристики демонстративно исключены из мира непосредственно-каждодневного опыта: шуршание почек - это звук их распускания ("микрозвук"), а шуму ветвей дан эпитет не звука, а движения. В этом "странном" мире происходит свидание двух душ, в то время как вновь появившийся "он", превратившись в "тело", продолжает движение. Но и с "ним" произошли изменения - приниженность его увеличилась: "он" вначале "по шпалам... шагает" - теперь он "бредет". "Железная дорога", "шпалы" превратились в обобщенную дорогу жизни - он идет не по ним, а "сквозь тысячи бед". Он был исполнен душевной тревоги - теперь 

...горе его, и тревоги 

Бегут, как собаки, вослед. 

Рассмотренное таким образом, стихотворение получает дополнительные смыслы: для "него" - это сюжет приобщения к высокому строю жизни, для "летчика" - бессмертия искупительного подвига личной гибели, одухотворяющей окружающий мир. 


Страница 27 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26  [27]  28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты