Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

раской: 

 

...Таков мои организм 

(Извольте мне простить ненужный прозаизм) (III, 

320). 

 

Но ему предшествует слово "остракизм" - яркое в лек- 

сическом отношении, но уже не как "прозаизм", а как 

"грецизм"'. В нем не только лексически 

окрашена вещественная сторона слова, но и формальная: 

"изм", именно вследствие лексической яркости веществен- 

ной стороны, осознается так же, как суффиксальный "гре- 

цизм". Слово "остракизм" - первый рифмующийся член в 

рифме остракизм - эгоизм, причем рифменная связь здесь 

дана через формальную сторону слова; "греческий" суф- 

фикс слова "остракизм" вызывает такую же лексическую 

окраску в суффиксе слова "эгоизм", что окрашивает и все 

слово заново: "эгоизм" из "прозаизма" превращается в 

"грецизм""1. 

"Грецизм" в значении, употребленном Ю. Н. Тыняновым, 

не равнозначен "античности". Это - "археологическое" 

направление в интересе к античной культуре, которое бы- 

ло связано с именами Бартелеми, Винкельмана, Фосса, 

Гнедича2 и основывалось на противопоставлении условной 

античности классицизма, мира античных реалий и подлин- 

ного древнего быта - грубо-примитивного, свободного и 

героического. Именно сознание противопоставлен-ности 

"античности" классицизма и "грецизма" как двух стилис- 

тических решении руководило Пушкиным, когда он, работая 

в 1830 г. над посланием Дельвигу, заменил стих: 

 

Мы оба рано на Парнасе... (III, 858) 

 

на: 

 

Явилися мы оба рано 

На ипподром, а не на торг... 

(Ill, 249)3 

 

Античные ассоциации, вызываемые словами "Парнас" и 

"ипподром" (в контексте с ними и "торг" получает приме- 

ты "грецизма"), конечно, принципиально различной приро- 

ды и активизировали разные типы семантико-стилис-тичес- 

ких упорядоченностей. 

Однако не все в приведенной выше цитате Тынянова 

представляется бесспорным: "эгоизм" вне данного кон- 

текста вряд ли осознавался как "прозаизм" (отметим по- 

путно, что и "организм" в часто цитируемых стихах Пуш- 

кина представляет собой "прозаизм" совсем не как от- 

дельная словарная единица; непозволительный прозаизм 

представляло собой объяснение своего отношения к приро- 

де физиологическими свойствами организма). "Эгоизм" - 

слово философского лексикона XVIII в., и в пушкинскую 

эпоху оно могло входить в целый ряд семантических под- 

систем, поскольку отношение к проблеме личного интереса 

было одним из коренных показателей в распределении мо- 

делирующих систем эпохи. В творчестве Пушкина мы встре- 

чаем слово "эгоизм" в контекстах, которые адресуют нас 

к самым различным системам семантических упорядоченнос- 

тей. Так, известное место из "Евгения Онегина", где 

"безнадежный эгоизм" рифмуется с "унылым романтизмом", 

оживляет романтическую систему понятий, которая, одна- 

ко, уже не является универ- 

 

 

1 Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка: Статьи. 

М., 1965. С. 143. 

2 См.: Кукулевич А. "Илиада" в переводе Гнедича // 

Учен. зап. ЛГУ. Л., 1939. 

Вып. 2. №33. Сер. филол.; Русская идиллия Гнедича 

"Рыбаки" // Учен. зап. ЛГУ. 

Л., 1939. Вып. 3. № 46. Сер. филол. 

3 Упоминание "торга" - полемический выпад против ли- 

тературных врагов 1830 г. 

 

сальной моделью, а, включенная как определенный этап в 

цепь исторически возможных систем, оценивается извне, 

как преходящая и ограниченная. 

В публицистике Пушкина мы найдем и отождествление 

эгоизма с личным началом - в духе публицистики XVIII 

в.: "Франция, средоточие Европы, представительница жиз- 

ни общественной, жизни все вместе эгоистической и на- 

родной" (XII, 65). Однако это же слово может включаться 

и в иную, гедонистическую (восходящую тоже к XVIII в., 

но в значительно более частной традиции) модель, ставя- 

щую эгоизм вне нравственных оценок: "Напомни этому ми- 

лому, беспамятному эгоисту, что существует некто А. 

Пушкин, такой же эгоист..." (из письма А. А. Бестужеву; 

"милый, беспамятный эгоист" - Никита Всеволожский) (XI- 

II, 101). 

В какой же семантической системе дан "эгоизм" в пос- 

лании Глинке? Резко отрицательная его оценка ("презрен- 

ный, робкий"), противопоставление ему "великодушия 

гражданина" уже дают некоторые основания для суждении. 

Однако произведем предварительно одну семантическую ре- 

конструкцию. Стихотворение построено на системе парных 

антитез, характеризующих, с одной стороны, отрицатель- 

ный эгоистический мир, изгнавший поэта, и, с другой 

стороны, высокие идеалы гражданственности. Оба мира 

пространственно совмещены с Древней Грецией. Отрица- 

тельный мир географически определен - это Афины. Анти- 

теза ему (в дальнейшем мы увидим, что это не случайно) 

оставлена без конкретизации. Но мы вполне можем реконс- 

труировать пропуск. Это, конечно, Спарта. "Спартанец" 

как синоним "великодушного гражданина", сурового героя 

присутствовал в лексиконе Пушкина 1822 г. По воспомина- 

ниям И. П. Липранди, прочитав "Певца в темнице" В. Ф. 

Раевского, Пушкин сказал: 

"Никто не изображал еще так сильно тирана..." - и 

прибавил, вздохнув: "После таких стихов не скоро мы 

увидим этого Спартанца"'. 

Реконструкция второго члена оппозиции позволяет 

восстановить и то семантическое поле, которое требовал 

себе текст. 

 

Афины Спарта (край роскоши, пиров, искусства и рабства) (страна суровой гражданственности и героизма) 

эгоизм 

героизм богатство бедность изнеженность стоицизм пиры гонение рабство свобода ничтожество величие Подобное истолкование античного героизма представляло 

частную, хотя и очень распространенную, систему значе- 

ний. Она восходила к Мабли и в 

 

 

Цит. по: Цявловский М. А. Стихотворения Пушкина, 

обращенные к В. Ф. Раевскому // Пушкин: Временник пуш- 

кинской комиссии. М.; Л., 1941. Т. 6. С. 47. 

 

известной мере к Руссо, определила якобинскую трактовку 

и соответствующую концепцию Шиллера. Эта семантическая 

конструкция противостояла другой, восходящей к Гельве- 

цию и французским материалистам XVIII в. и также широко 

представленной у Пушкина. По гельвецианской модели, 

счастье, свобода и гражданственность были синонимами, а 

гражданин наделялся не чертами сурового аскетизма, а 

стремлением к полноте жизни и своеобразием личности, в 

отличие от односторонности и однообразия жизни рабов и 

тиранов. "Остракизм" и "эгоизм" принадлежат двум раз- 

личным семантическим упорядоченностям, которые, однако, 

совмещаются в пределах единого, более общего типа. 

Однако названные семантические упорядоченности не 

единственные "культурные языки", необходимые для дешиф- 

ровки текста: вся система романтических противопостав- 

лений активизируется в тексте в связи с наличествующей 

в нем оппозицией "я - толпа". Хотя и "гражданственная" 

семантическая модель включала объединение тиранов и ра- 

бов1, отождествляя рабство с некоторым условным геогра- 

фическим пространством ("Афины", "Рим"), а протест про- 

тив деспотизма - с уходом, бегством, добровольным изг- 

нанием (ср. "К Лицинию"), однако в анализируемом тексте 

есть черты, явно рассчитанные на активизацию в сознании 

читателя именно романтической модели. "Тиран" и "рабы" 

не взаимоуравниваются, а прямо слиты в едином понятии 

"толпы". Стилизуя факты своей биографии, Пушкин называ- 

ет постигшую его ссылку "остракизмом", то есть изгнани- 

ем по воле народа. Упоминание измен в любви и дружбе 

прямо вело к штампам романтических элегий. 

Совмещение "гражданственного" и романтического кодов 

проявилось и в отсутствии антитезы Афинам. Представляя 

бунт как уход, гражданственная поэзия начала XIX в. не- 

изменно рисовала некоторую пространственную схему, в 

которой и мир рабства, и противопоставленный ему край 

свободы были конкретизированы. Чаще всего это были го- 

род (Рим, Афины) и деревня. В романтической системе 

место ухода не конкретизировалось: неподвижному прост- 

ранству рабства противопоставлялся "поэтический побег", 

путь, движение. Непременно указывалось, откуда оно нап- 

равлено, и не указывалось - куда. 

Таким образом, текст проецируется сразу на несколько 

семантических структур. Однако, хотя в отношении к каж- 

дой он получает специфический смысл, все эти системы 

совместимы и на более высоком уровне организации могут 

быть сведены в единую лексико-стилистическую структуру. 

В итоге пересечение нескольких, принадлежащих куль- 

туре той эпохи в целом, семантических систем образует 

идеологическую индивидуальность текста. Перечисленные 

выше семантические системы (как и многие другие) 

 

I Ср.: Одни тираны и рабы 

Его внезапной смерти рады. 

(К. Рылеев. "Ни смерть Бейроиа") 

Везде ярем, секира иль венец, 

Везде злодей иль малодушный, 

Тиран льстец 

Иль предрассудков раб послушный. (II, 266) 

 

укладывались в единую стилистико-эмоциональную органи- 

зацию, которую можно было бы определить как "героичес- 

кую" в ее частной разновидности "античного героизма". 

На этом уровне, применительно к русскому гражданскому 

романтизму, прекрасно описанному Г. А. Гуковским, наи- 

большая активность слов проявлялась не в сцеплении их 

лексических значений, а в том эмоциональном ореоле, ко- 

торый им приписывался контекстом данной культуры. В 

этом аспекте слова не были равнозначными. Одни из них 

определяли эмоциональный облик текста, "заражая" весь 

стиховой ряд, другие получали от соседства с первыми, 

"заражаясь" их окраской, эмоциональное звучание, им н 

присущее в других контекстах, третьи же принципиально 

не могли поддаться адаптации и присутствовали в тексте 

лишь как элементы другого стиля. 

Единство разбираемого текста определяется отсутстви- 

ем в нем слов треть его рода. 

Слова первой группы должны обладать безусловным 

свойством: они не могут встречаться в языке (или по 

крайней мере в литературных текста; 

данной эпохи) в контекстах иной эмоциональной окрас- 

ки. Их эмоциональны} заряд дан не тем текстом, который 

они "заражают", а находится вне его: он определен общим 

культурным контекстом эпохи. Это требование лучше всего 

выполняют собственные имена и варваризмы. Свою роль 

эмоциональных ферментов они могут сыграть с тем большим 

успехом, что лексическое значение их читателю может 

быть и не до конца ясно. В этом одна из поэтических 

функций собственных имен. В интересующем нас тексте это 

"остракизм", "Афины", "Аристид". Не случайно все они 

поставлены в ударных композиционных местах текста - 

рифмах и концовках. 

Вторую группу представляют собой слова гражданской, 

героической семантики, которая в связи с вершинной 

функцией первой группы осмысляется как специфически 

"греческая". Сюда же следует отнести и условно-бытовую 

лексику ("венки", "пиры", "оргии"), возможную и в дру- 

гих, совсем не "греческих" контекстах, но в данном слу- 

чае получающую именно такое осмысление, благодаря со- 

седству со словами первой группы. 

Отобранные в пределах этих стилистических возможнос- 

тей слова вступают в тексте, благодаря его поэтической 

структуре, в особые отношения, приобретая от соседств и 

сцеплений специфическую окказиональную семантику. Эта 

система связей образует особый уровень. 

Единство эмоционально-стилистического пласта еще 

резче обнажает семантические сломы, придающие всему по- 

нятийному уровню характер метафоризма - соединения 

контрастирующих значений. 

Текст стихотворения распадается на две композицион- 

ные части с параллельным содержанием: каждая из частей 

начинается описанием преследовании и изгнания, а завер- 

шается, как рефреном, обращением к одобрению "Велико- 

душного Гражданина": 

 

...Но голос твой мне был отрадой, 

Великодушный Гражданин. 

 

1 См.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. 

М., 1965. С. 173-222. 

 

...Они ничтожны - если буду 

Тобой оправдан, Аристид. 

 

Однако параллелизм содержания - лишь основа для вы- 

деления конструктивных отличий. Трехчленная схема каж- 

дой из частей: 1) Гонение, 2) Мое отношение к нему, 3) 

Твоя оценка - решается в каждом случае особыми лекси- 

ко-семантическими, грамматическими и фонологическими 

средствами, в результате чего повтор получает не абсо- 

лютное, а структурно-относительное значение и создается 

то сюжетное движение, о котором речь будет в дальней- 

шем. 

На лексико-семантическом уровне мир, из которого 

изгнан поэт, в первой части стихотворения наделен неко- 

торой (при всей поэтической условности этой географии) 

пространственной характеристикой. Это - Афины. В связи 

с этим изгнание - "остракизм" получает признаки прост- 

ранственного перемещения, странствования. Сказанное не 

отменяет того, что географическая конкретизация продол- 

жает восприниматься как мнимая и чисто поэтическая. 

Значение ее колеблется между конкретно-вещественным об- 

разом картины из античного быта и представлением о том, 

что картина эта совсем не вещественна, а является лишь 

поэтическим эквивалентом понятия преследований в совре- 

менном - прозаическом - мире и, наконец, проекцией на 

биографические обстоятельства изгнания автора из Петер- 

бурга. 

Это семантическое "мерцание" получает особый смысл, 

поскольку грубое значение всех трех истолкований одина- 

ково - их можно представить как три выражения приблизи- 

тельно одного содержания. Разница же между ними заклю- 

чается в степени абстрактности. Эта игра значений, поз- 

воляющая в одном и том же высказывании увидеть одновре- 

менно три степени обобщенности - от предельно личной до 

всемирно-исторической, - составляет смысловое богатство 

рассматриваемых строк. 

Эта конкретно-вещественная абстрактность и призрач- 

но-поэтическая конкретность составляют основу семанти- 

ческой конструкции первой половины текста. Абстрактные 

существительные: "веселье", "любовь", "увлечения" - за- 

менены вещественными и несущими на себе двойную печать 

"грецизма" и "вещности": "оргиями" и "венками". Отноше- 

нию автора к "гонениям" придан облик действия с зафик- 

сированностью внешнего выражения, зримого поступка: 

 

Без слез оставил я с досадой 

Венки пиров и блеск Афин... 

 

Во второй половине стихотворения тема гонений осво- 

бождается от семантической игры - она выступает в обна- 

женно абстрактном виде: 

 

Пускай Судьба определила 

Гоненья грозные мне вновь... 

 

Перифразы: "оргии жизни", "венки пиров" - заменяются 

олицетворениями: 

"Судьба", "Дружба", "Любовь". 

Эта смена принципов семантической конструкции подчерк- 

нута тем, что в "рефрене" они меняются местами: первая 

часть кончается отвлеченно-аллегорическим "Великодушный 

Гражданин", а вторая - многоплановым "Аристид" с проек- 

цией и на античного политического деятеля, и на тот ус- 

ловно-схематический образ, который связывался с этим 

именем в литературе XVIII в., и на Ф. Глинку. 

Сюжетно-тематический параллелизм и различие семанти- 

ческих конструкций первой и второй частей становятся 

очевидными при последовательном сопоставлении: 

 

I Когда средь оргий жизни шумной изгнание 

Меня постигнул остракизм... 

II Пускай Судьба определила 

Гоненья грозные мне вновь... 

I Увидел я толпы безумной измены 

Презренный, робкий эгоизм... 

II Пускай мне дружба изменила, 

Как изменила мне любовь... 

I Без слез оставил я с досадой 

Венки пиров и блеск Афин... презренье 

II В моем изгнанье позабуду к гонителям 

Несправедливость их обид... 

I Но голос твой мне был отрадой, 

Великодушный Гражданин... благословение 

II Они ничтожны - если буду "гражданина" 

Тобой оправдан, Аристид. 

 

Сюжетный параллелизм выделяет и контрастность граммати- 

ческих конструкций; оппозицию временного (с причинным 

оттенком) "когда" и усту- 

 

 

1 Поэзия совмещения реальных фактов из современной 

жизни с определенными поэтически-условными (например, 

античными) их моделями заключалась, в частности, в том, 

что те или иные хорошо всем известные стороны жизни 

объявлялись как бы несуществующими и жизнь как бы "ук- 

рупнялась". Так, для рассматриваемого текста не сущест- 

вуют хорошо известные в пушкинском кругу комические 

стороны личности любимого Пушкиным Ф. Глинки, опреде- 

лившие неизменное сочетание почтительности и иронии в 

отзывах Пушкина о нем. Например, посылая анализируемые 

нами стихи брату, Пушкин писал: "...покажи их Глинке, 

обними его за меня и скажи ему, что он все-таки (курсив 

мой. - Ю. Л.) почтеннейший человек здешнего мира" (XI- 

II, 55). Показательно, что вне поэзии, в письмах, 

"античный" тон применительно к Глинке звучит ирони- 

чески: "Я рад, что Глинке полюбились мои стихи - это 

была моя цель. В отношении его я не Фемистокл; мы с ним 

приятели, и еще не ссорились за мальчика" (XIII, 56). 

Ср. также эпиграмму "Наш друг Фита, Кутейкин в эполе- 

тах..." и иронические отзывы о псалмах Глинки в пись- 

мах. 

 

пительно-ограничительного "пускай", прошедшего и буду- 

щего времени, реальности и условности ("если буду") 

действия. 

Таково общее структурное поле, в котором развивается 

сюжет стихотворения. Текст организуется двумя конструк- 

тивными центрами: "они" и "ты" - 

 

они ты толпа безумная великодушный гражданин 

дружба 

Аристид любовь их обиды 

Развитие поэтического сюжета состоит в движении "я" от 

первого центра ко второму. Поэтическое "я" сначала на- 

ходится "средь оргий", мир "толпы безумной" - его мир. 

Вместе с тем - это мир праздничный, мир пиров и блеска. 

Но изгнанье и "измены" обнажают перед "я" ничтожность 

этой жизни и "эгоизм" "толпы", а голос Гражданина раск- 

рывает перед "я" возможность иного, героического бытия. 

"Я" последовательно предстает перед нами в облике 

участника пиров, разочарованного изгнанника, ученика, 

стремящегося приблизиться к учителю. Следует иметь в 

виду, что для людей типа Глинки, связанных и с масонс- 

кой традицией, и с опытом декабристской конспирации, 

поэзия добровольного ученичества, подчинения и подража- 

ния с целью приблизиться к идеальной нравственной нор- 

ме, воплощенной в Учителе, была знакома и близка. В 

этом смысле то, что "я" не сливается с "ты" как равное 

по степени нравственного совершенства, а приближается к 

нему, свидетельствует о глубоком проникновении Пушкина 

в самую сущность того, как понималась идея общественно- 

го воспитания в кругах Союза Благоденствия. 

Сюжетное движение тонко соотнесено с глагольной сис- 

темой. Центральную часть первой половины текста состав- 

ляет группа стихов, дающих последовательное движение 

семантики глаголов. В начале отношение "я" и "толпы" - 

отношение тождества. "Я" погружено в окружающую его 

жизнь. Одновременно происходит и семантическое взаимов- 

лияние слов друг на друга: из всех возможных контекстов 

слова "жизнь" сразу же исключаются те, которые не соче- 

таемы с предшествующим "оргий" и последующим "шумной". 

Таким образом, реальная семантика "жизни" резко сужена 

но отношению к потенциальной. Отношение этих двух се- 

мантических возможностей и определяет значение слова в 

стихе. Для действия "постигнул" (остракизм) "я" - не 

субъект, а объект. Но, поскольку по своему значению оно 

направлено лишь на "я", а не на "толпу", среди которой 

"я" до сих пор находился, возникает возможность разде- 

ления. Поэт увидел "эгоизм толпы" - "я" превращается в 

субъект, а "толпа" - в объект действия. Действие это - 

пока лишь осознание различия, а оценочные эпитеты 

"презренный", "робкий" показывают и природу этого раз- 

личия. "Презренности" противостоит понятие чести, а 

"робости" - смелости. Так конструируется нравственное 

противопоставление 

"я" и "толпы". А приставка "у-видел" подчеркивает 

момент возникновения сознания этого различия. 

В глагольной паре "увидел - оставил" выделяется но- 

вая группа значений: 

признаки активного действия, разрыва, пространствен- 

ного перемещения становятся во втором глаголе ощутимее 

именно в силу его сопоставления с семантикой первого. 

Изменяется и характер объекта действия. Представленный 

сначала как упоительно-привлекательный, а затем - как 

отвратительный, он теперь сохраняет двойную семантику. 

С одной стороны, описание покинутого мира подчеркивает 

его привлекательность: "оргии" заменены "венками пи- 

ров", а "шум" - "блеском". Но входящие в характеристику 

действия обстоятельства: "без слез" и "с досадой" - 

раскрывают эту привлекательность как внешнюю. 

В противовес этой цепочке активных глаголов оборот 

"мне был отрадой" выступает как функционально-парал- 

лельный форме "меня постигнул". Однако семантически он 

ей противоположен, давая не исходную точку движения, а 

предел, к которому оно стремится. 

Мы уже отмечали, что вторая половина стихотворения 

повторяет сюжетное движение первой. Однако на фоне это- 

го повтора раскрывается различие, придающее сюжету ха- 

рактер развития: все участники конфликта предельно 

обобщены: "гонители" - до уровня Судьбы, измена предс- 

тавлена не презренной толпой, а высшими ценностями - 

любовью и дружбой. Таким образом, гонение из эпизода 

жизни возведено в ее сущность. И то, что все это нич- 

тожно перед лицом одного лишь одобрения со стороны 

Аристида, неслыханно возвышает этот образ и над авто- 

ром, и над всем текстом. 

Противопоставление вещественно-конкретного и отвле- 

ченно-абстрактного облика первой и второй частей текста 

очень интересно проведено на уровне фонологической ор- 

ганизации. 

Фонологическая связанность текста очень высока - о 

большом числе звуковых повторов говорят следующие дан- 

ные: количество фонем в стихе колеблется от 25 до 19, 

между тем как количество разнообразия (мягкость и ве- 

лярность консонантов не учитывалась) соответственно да- 

ет от 16 до 11, то есть более трети фонологического 

состава каждого стиха составляют повторы. Однако сам по 

себе этот факт еще мало что говорит. Так, высокая пов- 

торяемость фонемы "о" (во всех произносительных вариан- 

тах), вероятно, должна быть отнесена к явлениям языко- 

вого фона стихотворения (исключение составляет лишь 

стих: 

 

Пускай мне дружба изменила - 

 

единственный в тексте вообще без "о"). Значительно 

более обнажена значимость консонантной структуры. Одна 

и та же, сравнительно небольшая группа согласных - з, 

с, р. т, м, н - повторяется в большом числе семантичес- 

ки весьма различных слов. Если сочетание мп сразу же 

получает яркую лексическую окрашенность в связи со сло- 

вом "меня" (далее "мне" - 4 раза, "моем"), то остальные 


Страница 17 из 95:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16  [17]  18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88   89   90   91   92   93   94   95   Вперед 

Авторам Читателям Контакты