Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

<10>, 2—Наш ц<арь>в покое говорил… — Чтение ошибочное; в современных изданиях принято: "Наш царь в конгрессе говорил". Речь идет о конгрессах Священного союза: Лайбахском, принявшем решение подавить Неаполитанскую революцию (1821), и Веронском (1822), выработавшем общую программу подавления революции в Европе. Возможно, что слова, вложенные в уста Александра I, —начало, видимо, легендарного диалога русского императора с Меттернихом в Троппау (Шильдер Н. К. Имп. Александр I., т. IV. СПб., 1898, с. 184–185, 469). Согласно рассказывавшемуся в России 1820-х гг. анекдоту, на слова Александра I о том, что на спокойствие России он может положиться, Меттерних якобы сообщил еще ничего нe знавшему царю о восстании в Семеновском полку. Такое предположение делало естественным переход к следующей строфе, повествующей о восстании в Семеновском полку. 

4—Ты А<лександровский>холоп… — А. А. Аракчеев. 

 

<11>, 1—Потешный полк Петра Титана… — Гвардейский Семеновский полк был образован из «потешного» полка Петра I, именовавшегося по месту расквартирования в селе Семеновском. 

 

3-4—Предавших некогда<тирана> 

Свирепой шайке палачей… 

В ночь убийства Павла 1 — c 11 на 12 марта 1801 г. — внешний караул во дворце нес третий батальон Семеновского полка. 

Дальнейшее развитие строфы, видимо, приводило к рассказу о событиях 1820 г. в Семеновском полку. 

 

<12>, 1— Р<оссия>присм<ирела>снова… — Чтение "Россия" является совершенно произвольным. В рукописи стоит "Р. Р"., что, конечно, не дает оснований для такой расшифровки. Однако других, более убедительных, расшифровок до сих пор предложено не было. Возможно, следует читать: "Народы присмирели снова", считая, что первые буквы — зашифрованное peuples (народы). Ср.: "…рабы затихли вновь" (II, 1, 314). 

 

<13>, 3—Они за рюмкой русской водки— речь идет о так называемых "русских завтраках" у Рылеева, которые были одной из форм конспиративных встреч. М. Бестужев вспоминал, что эти завтраки были "постоянно около второго или третьего часа пополудни" и на них собирались "члены нашего Общества" и "многие литераторы", близкие к нему. "Завтрак неизменно состоял: из графина очищенного русского вина, нескольких кочней капусты и ржаного хлеба", в чем отражалась "всегдашняя наклонность Рылеева — налагать печать руссицизма на свою жизнь" (Воспоминания Бестужевых. М.-Л., 1951, с. 53). 

 

<14>, 3–4 —У беспокойного Никиты, 

У осторожного Ильи. 

Никита— Муравьев Никита Михайлович (1796–1843) — член Союза Спасения, Союза Благоденствия и Северного общества. Один из наиболее деятельных членов тайных организаций, создатель проекта конституции. Осужден на 20 лет каторги.П,видимо, познакомился с Муравьевым еще в Лицее. Они оба были членами «Арзамаса» и, бесспорно, встречались в петербургском обществе до ссылкиП.В варианте, цитируемом Вяземским, "у вдохновенного Никиты".Осторожный Илья— Долгоруков Илья Андреевич (1798–1848), член Союза Благоденствия. В Союзе Благоденствия Долгоруков играл весьма видную роль (в 1819 г. был избран блюстителем), но, в результате заступничества великого князя Михаила Павловича, адъютантом которого он был, роль его в обществе удалось затушевать, и дело его "осталось без дальнейшего следствия" (Восстание декабристов. Материалы, т. VIII. Л., 1925, с. 80). 

 

Комментируя эту строфу, Н. Л. Бродский перечислил ряд «неточностей» и «ошибок»П.Первой из них он считает, что авторEOзаблуждался, введя на заседание Северного общества Илью Долгорукова. "Включив себя в декабристскую организацию северян, Пушкин допустил другую ошибку против исторической правды: он не был членом тайного общества" (Бродский, 375). НоПошибки не допустил. Это сделал комментатор. Строфа посвящена не заседанию Северного общества, а собранию менее конспиративного Союза Благоденствия. Как свидетельствует опубликованное в 1953 г. М. В. Нечкиной показание декабриста Горсткина,Пна таких заседаниях бывал и, действительно, выступал там с чтением своих "ноэлей". И. Н. Горсткин показывал на следствии: "Потом стали у некоторых собираться сначала охотно, потом с трудом соберется человек десять, я был раза два-три у К<нязя>Ильи Долгорукого, который был кажется один из главных в то время, у него Пушкин читывал свои стихи, все восхищались остротой, рассказывали всякий вздор, читали, иные шептали, и все тут; общего разговора никогда нигде не бывало<…>бывал я на вечерах у Никиты Муравьева, тут встречал частенько лица отнюдь не принадлежавшие обществу" ("Лит. наследство", т. 58, 1952, с. 158–159). Следует учитывать специфические условия, в которых создавались эти воспоминания, и то, что Горсткин был крайне заинтересован в том, чтобы придать «сходкам» у "осторожного Ильи" и "беспокойного Никиты" вид незначительных и случайных встреч. Можно согласиться с М. В. Нечкиной, писавшей: "Из свидетельства Горсткина мы не только впервые узнаем о факте личного знакомства Пушкина с Ильей Долгоруковым, но и впервые получаем здесь достоверное и со стороны декабриста идущее свидетельство об участии Пушкина в собраниях Союза Благоденствия у Ильи Долгорукова. Ранее мы располагали лишь стихотворными строчками самого Пушкина. Их поэтическая форма и язык образов в какой-то мере все же допускали толкование условного характера: Пушкин якобы воссоздает не какую-либо реальную, а поэтически-условную картину своих встреч — он мог допустить художественный вымысел. Теперь подобное толкование начисто отпадает" (там же). 

 

<15>, 1–3 —Друг Марса Вакха и Венеры 

Тут Л<унин>дерзко предлагал 

Свои решительные меры…  

Марс (римск.) — бог войны,Вакх (древнегреч.) бог вина,Венера— см. с. 154. Такая характеристика Лунина основывается на его славе как одного из первых гвардейских кутил.ЛунинМихаил Сергеевич (1787–1845) — участник всех тайных обществ декабристов.Пговорил сестре Лунина, что последний — "человек поистине замечательный" ("Звезда", 1940, № 8–9, с. 261–266).Ппознакомился с Луниным, видимо, после окончания Лицея и, как можно полагать, близко сошелся с ним. По крайней мере, когда Лунин уезжал из Петербурга,Пвзял на память у него прядь волос.Решительные меры— речь, видимо, идет о проекте цареубийства, выдвинутом Луниным в 1816 г. Проект этот обсуждался, конечно, в отсутствиеП.Однако он, бесспорно, что-то об этом слыхал, вращаясь в том же кругу, а также, возможно, и на юге, куда в 1820 г. приезжали Н. Муравьев и М. Лунин и встречались с людьми, входившими в круг пушкинских знакомых. О Лунине см.: Окунь С. Б. Декабрист М. С. Лунин. Л., 1962; Эйдельман Н. Лунин. М., 1970. 

 

5—Читал сво<и>Ноэли Пу<шкин>… -До нас дошел лишь один ноэльП "Сказки" ("Ура! В Россию скачет…" — II, 1, 69), однако, видимо, их существовало несколько. 

 

6-8—Мела<нхолический>Як<ушкин>… Цареубийственный кинжал…—ЯкушкинИван Дмитриевич (1793–1857) — член Союза Спасения, Союза Благоденствия и Северного общества, осужден по I разряду на 20 лет каторги. Познакомился сПу Чаадаева в январе 1820 г. и после встречался с ним на юге.Цареубийственный кинжал… — Предложение Якушкина убить Александра IПслышать не мог: это был эпизод "московского заговора" 1817 г. — времени пребывания гвардии в Москве и обсуждения на квартире у Александра Муравьева известий о планах Александра I отторгнуть от России и передать Польше ряд западных провинций.Пзнал о предложении Якушкина из официального донесения, однако, учитывая, сколь живо его волновала тема цареубийства, можно полагать, что определенные слухи о проекте Якушкина доходили до него и раньше. Проект не был глубоко законспирирован: Николай I был убежден, что Александр I узнал о нем в том же 1818 г. 

 

9-14—Одну России<ю>в мире видя… Освободителей крест<ьян> —ТургеневНиколай Иванович (1789–1871) — декабрист, член Ордена русских рыцарей, Союза Благоденствия и Северного общества. В период пребывания в Петербурге (июль 1817 — май 1820)Пчасто встречался с братьями Александром и Николаем Тургеневыми и испытывал сильное воздействие со стороны последнего. В квартире Тургеневых написана часть оды "Вольность", влияние Н. И. Тургенева ощущается в "Деревне". Идея освобождения крестьян была основной мыслью всей деятельности Н. И. Тургенева.Пс основанием подчеркнул эту сторону его воззрений, так же как и экзальтированный патриотизм Тургенева. Эпитет «хромой» связан с тем, что Н. И. Тургенев в результатеперенесенной в детстве болезни прихрамывал на левую ногу. 

 

<16>, 3–6 —Блестит над Каменкой тенистой… 

Днепром подмытые равнины… 

Каменка— поместье B. Л. Давыдова на берегу Днепра — место встречи южных декабристов. Во время кишиневской ссылкиПбывал в Каменке.Тульчин— небольшой городок в Подольской губернии, место дислокации главной квартиры 2-й армии, которой командовал П. X. Витгенштейн (1768–1842). В Тульчине была расположена Тульчинская управа Южного общества. 

 

9—Там П<естель>— для тир<анов>… — ПестельПавел Иванович (1793–1826) — один из вождей декабристского движения, руководитель Южного общества. П встретился с Пестелем в Кишиневе. Встреча эта произвела на него сильное впечатление. В кишиневском дневнике он записал: "9 апреля [1821], утро провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова. Mon coeur est mat?rialiste, говорит он, maisma raison s'y refuse<сердцем я материалист, но мой разум этому противится. — Ю. Л.>.Мы с ним имели разговор метафизической, политической, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…" (XII, 303). 

 

11—Холоднокровный генерал… — По основательному предположению Б. В. Томашевского (см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. В 10-ти т. Т. V. М., 1957, с. 608), C. Г. Волконский, а не Юшневский, как это обычно считают. Юшневский не был генералом — он был интендантским чиновником, занимавшим генеральскую должность (генерал-интендант 2-й армии). Он был штатский чиновник 4-го (т. е. генеральского) класса (см.: Восстание декабристов, материалы, т. X. М., 1953, с. 38–40). Юшневский не принимал участия в боях, и прозвище «холоднокровный» к нему мало подходит.  В о л к о н с к и й  Сергей Григорьевич (1788–1865) — один из руководителей Южного общества, генерал-майор, командир бригады. Осужден по 1-му разряду на 20 лет каторги.Пвстречался с Волконским в Кишиневе и Одессе. Имеются сведения, что Волконский получил поручение принятьПв Общество, но не выполнил его ("Лит. наследство", т. 58, с. 162–166). Волконский был боевой генерал, и прозвание «холоднокровный» (видимо, известное в дружеском кругу) емупрекрасно подходило. 

 

12—И Муравь<ев>его скло<няя>… — Муравьев— Муравьев-Апостол Сергей Иванович (1796–1826) — участник всех декабристских тайных обществ, организатор восстания Черниговского полка, казнен.Пбыл знаком с Муравьевым-Апостолом еще в Петербурге, но, видимо, встречался и на юге. 

 

<17>, 2—Между Лафитом и Клико… — Т. е. во время обеда или ужина.Лафит— сухое вино, которым начинают обед,Клико— шампанское, которым заключают его. Серьезность разговора определяется не только содержанием, но также временем и местом его проведения. "Мазурочная болтовня" или горячие речи за дружеским обедом гораздо меньше обязывают и в меньшей мере выявляют серьезные намерения, чем те же речи в другой обстановке. 

 

Сохранившиеся отрывки строф десятой главы рисуют широкую историческую панораму, охватывающую узловые моменты русской и европейской жизни первой четверти XIX в. Вяземский был прав, определив жанр этой части главы словом "хроника". Однако необходимо напомнить, что в сохранившейся части главы Онегин не упоминается вообще, и, следовательно, у нас нет никаких твердых оснований для гипотез о том, каким образом судьба центрального героя должна была соотноситься с этой широкой исторической картиной. 

Утверждение, что в конце романа Онегин пережил нравственное возрождение, которое приведет его к участию в декабристском движении (см.: Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957, с. 250–252; Бонди С. М. Работа Пушкина над "Евгением Онегиным" и изменения в плане романа. — В кн.: А. С. Пушкин. "Евгений Онегин". M., 1964, с. 256), представляется спорным.Попределил состояние Онегина в Одессе словами: "очень охлажденный" (VI, 505), что мало подходит для характеристики героя, якобы пережившего нравственное перерождение, особенно если учесть, что пламенным энтузиазмом Онегин не отличался и прежде. 

Логически (для иных обоснований мы не располагаем данными) отношение "славной хроники" (Вяземский), включающей картину декабризма, и судьбы Онегина могло складываться тремя способами: 1) Онегин мог стать участником движения декабристов, 2) он мог сделаться свидетелем и наблюдателем его; 3) картина исторических событий могла вообще не влиять непосредственно на судьбу героя, а иметь более сложную художественную мотивировку — объяснять его характер всей суммой исторических условий. Приведем две весьма отличных одна от другой параллели. 1) В одну из начальных глав романа А. Мюссе "Исповедь сына века" автор ввел исключительно широко и напряженно написанную картину истории Франции и Европы между Революцией и Реставрацией. Однако сюжетно эта м?стерская панорама никак не пересекается с судьбой героя повести Октава — из нее вытекают характеры и атмосфера романа Мюссе. 2) Работая над "Русланом и Людмилой",Пеще не обладал той мерой проникновения в подлинный мир русского фольклора, которая стала доступна ему после пребывания в Михайловском. Однако, готовя новое издание, поэт не стал переделывать свою раннюю поэму — он ввел в нее синтезирующий фольклорные мотивы отрывок "У лукоморья дуб зеленый…", и это по-новому осветило текст, не меняя его. Начало 1830-х гг. было временем напряженных поисковПисторизма, напоминавших более ранние поиски народности. Введение в текст романа синтезирующей исторической картины могло так же озарить уже готовые главы, как и дополнение "Руслана и Людмилы" изменило звучание поэмы. 

Какой из этих трех путей был бы избран автором, мы не знаем. Бесспорно лишь то, что все эти возможности былиПотвергнуты (пусть даже и вынужденно), и роман получил новое художественное решение, игнорировать которое мы не имеем права. 

Если не говорить о работе по текстологическому анализу десятой главыEO (итоги ее подведены Томашевским — см. с. 395), то исследовательские усилия при изучении этого текста были направлены: 1) на сюжетное пополнение пушкинского романа за счет догадок о декабристском будущем Онегина; 2) на извлечение из текста тех или иных изолированных высказываний для иллюстрации политических воззренийП. 

Первое направление нам кажется неплодотворным. Второе — значительно более обосновано, поскольку невозможно при характеристике воззренийПобойти эти сильные и порой уникальные в его творчестве высказывания. Однако хотелось бы указать на известную опасность этого пути. ТекстEOпредставляет собой сложное целое, в котором смыслы образуются не столько теми или иными высказываниями, сколько соотнесенностью этих высказываний, стилевой игрой, пересечениями патетики, лирики и иронии. В этих условиях извлечение вырванных цитат, да еще из дефектного текста — путь опасный и неоднократно уже приводивший к комментаторским ошибкам. 

Между тем в обширной литературе по десятой главе нет ни одного исследования, посвященного ее стилю, как нет и убедительных реконструкций целостного авторского замысла. Такое положение не случайно. Стилистический анализ десятой главы чрезвычайно затруднен, во-первых, поскольку стилистическое звучание частей текста существенным образом зависит от смысла целого, а целое в данном случае нам неизвестно. Во-вторых, стилистическое звучание строфEO,как правило, образуется за счет столкновения первых стихов строфы, которые задают ее тему, и «разработки» этой темы в последующих стихах. Однако известный нам текст дефектен: в нем, как правило, последние десять стихов отсутствуют. Таким образом, смысло-стилистическая «игра» в строфах десятой главы оказалась «стертой». В результате, если обычный текстEOизобилует цитатами, ссылками, пересечениями интонаций и игрой точек зрения, то десятая глава представлена дошедшими до нас отрывками, выдержанными в одном и том же едином интонационном ключе. 

Учитывая гипотетичность любых предположений на этот счет — неизбежного следствия неполноты и фрагментарности дошедших текстов, хотелось бы все же обратить внимание на следующие обстоятельства "Болдинская осень" 1830 г. — время работы над десятой главой — период напряженного интересаПк проблеме повествования от лица условного рассказчика. Выработав в "Повестях Белкина" такой тип текста,Псразу заметил его не только художественные, но и тактические возможности: рассказ от "другого лица", казалось, мог позволить затрагивать опасные темы: так, в "Истории села Горюхина" была поднята запретная тема крестьянского бунта. Обращает на себя внимание, что оба основных замысла декабристского цикла: "Повесть о прапорщике Черниговского полка"<Записки молодого человека>и "Русский Пелам" писались от лица условных повествователей — недалекого молодого человека белкинского типа в первом случае и русского денди — во втором. Правда,Пскоро убедился, что надежды на б?льшую цензурность такого типа сюжетов были необоснованными, и в результате произведения остались в планах и набросках. 

Некоторый параллелизм построения может быть усмотрен и в десятой главе. Не все высказывания в ней в равной мере объяснимы, если их считать прямым выражением авторской позиции. Трудно безоговорочно приписатьПвыражения вроде: "О русский глупый наш народ". Бросается в глаза, что 5-й стих 15-й строфы:Читал сво<и>Ноэли Пу<шкин> 

единственное место в романе, где автор его фигурирует в третьем лице.Пне раз выводил себя на сцену как действующее лицо романа, но неизменно обозначал себя местоимением первого лица. В стихах типа:С ним подружился я в то время(I, XLV, 3) 

Пбыл тот, кто говорит, а Онегин — тот, о ком говорят. В десятой главеПстановится тем, о ком говорит некто. Кто? Может быть, десятая глава задумана была как текст от лица Онегина, параллель к его "Альбому" (ведь и в "Альбоме" были "чисел тайных письмена" — VI, 430)? Эта гипотеза, возможно, объяснила бы известный налет иронии в декабристских строфах, вызвавший столь болезненную реакцию, например, Н. И. Тургенева, одновременно с тем странным обстоятельством, что наиболее лирические и поэтические строки в главе посвящены Наполеону. В отличие от злой сатиры в адрес Александра I, элемент иронии в декабристских строфах глубоко дружествен и проникнут сочувствием. Его можно сопоставить с такими выражениями, которые, например, сходили с пера П. Я. Чаадаева, писавшего горячо любимому им И. Д. Якушкину в Сибирь, что декабристы решали судьбы России "между трубкой и стаканом вина" (Шаховской Д. Якушкин и Чаадаев. "Декабристы и их время". М., 1932, с. 184). Текстуальная близость к "между Лафитом и Клико" позволяет предположить, что Чаадаев, писавший в 1836 г., знал этот текст. Можно было бы отметить близость стилистической конструкции десятой главы к сохранившимся строфам "Альбома" Онегина. 

Впрочем, эти предположения, как и другие опыты анализа десятой главы, следует принимать с большой осторожностью: фрагментарность материала запрещает здесь категорические суждения. 

ТекстEO— живое целое. Он живет неисчислимыми связями, уходящими вширь — в бесконечное число реалий, упоминаемых в произведении или подразумеваемых, и намеками, ассоциациями, сцеплениями смыслов, уводящими, по счастливому выражению А. В. Западова "в глубь строки". Исчерпать эти связи комментарий не может; его задача — приблизить читателя ксмысловой жизнитекста. 

Примечания 

См.: Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957, с. 144–149. 

Список сокращений см. на с. 12–14. 

В настоящее время это издание, охватывающее I–VI главы, представляет лишь исторический интерес. 

Следуя принятой традиции, все даты во "Внутренней хронологии "Евгения Онегина" даются по старому стилю. 

Своеобразным пределом такого подхода явился роман Б. Иванова "Даль свободного романа" (М., 1959), в которомПпредставлен в облике нескромного газетного репортера, выносящего на обозрение публики интимнейшие стороны жизни реальных людей. 

В этом смысле больше, чем домыслы о том, какую из знакомых ему барышень «изобразил»Пв Татьяне, могут дать парадоксальные, но глубокие слова Кюхельбекера: "Поэт в своей 8-й главе похож сам на Татьяну. Для лицейского его товарища, для человека, которыйс ним вырос и знает его наизусть, как я, везде заметно чувство, коим Пушкин переполнен, хотя он, подобно своей Татьяне, и не хочет, чтоб об этом чувстве знал свет" (Кюхельбекер,с. 99–100). Прообразом Татьяны восьмой главы тонкий, хотя и склонный к парадоксам, близко знающий автора Кюхельбекер считал… самого Пушкина! На проницательность этого высказывания указал Н. И. Мордовченко (см.:Мордовченко Н. И. "Евгений Онегин" — энциклопедия русской жизни. Пресс-бюро ТАСС, 1949, № 59). 

По манифесту 20 июня 1810 г. серебряный рубль равнялся 4 руб. ассигнациями, т. е. речь шла о 4000000 руб. ассигнациями. 

Л. Н. Киселева, проверившая биографии всех современниковП,родившихся в интервале между 1794 и 1798 гг., по справочнику Л. А. Черейского "Пушкин и его окружение" (всего 137 биографий, охватывающих круг реальных жизненных наблюдений автораEO),установила, что среди них нет ни одного человека, который бы никогда не служил и не имел никакого чина. Подавляющее большинство из них учились в различных учебных заведениях, а не ограничивались только домашним образованием. Пользуюсь случаем поблагодарить Л. Н. Киселеву, любезно поделившуюся со мной результатами своих разысканий. 

Радклиф (Рэдклифф) Анна (1764–1823), английская романистка, одна из основательниц «готического» романа тайн, автор популярного романа "Удольфские тайны" (1794). В «Дубровском» Пназвал героиню "пылкая мечтательница, напитанная таинственными ужасами Радклиф", (VIII, 1, 195). Дюкре-Дюмениль (правильно: Дюминиль) Франсуа (1761–1819) — французский сентиментальный писатель; Жанлис Фелиситэ (1746–1830) — французская писательница, автор нравоучительных романов. Творчество двух последних активно пропагандировалось в начале XIX в. Карамзиным. 

10 

Ранние браки, бывшие в крестьянском быту нормой, в конце XVIII века нередки были и для не затронутого европеизацией провинциального дворянского быта. А. Е. Лабзина была выдана замуж, едва ей минуло 13 лет (См.: Воспоминания А. Е. Лабзиной. СПб., 1914, с. X, 20); мать Гоголя, Марья Ивановна, пишет в своих записках: "Когда мне минуло четырнадцать лет, нас перевенчали в местечке Яресках; потом муж мой уехал, а я осталась у тетки, оттого, что еще была слишком молода.<…>Но в начале ноября он стал просить родителей отдать меня ему, говоря, что не может более жить без меня" (Шенрок В. И.Материалы для биографии Гоголя, т. I. M., 1892, с. 43); отец "в 1781 г. вступил в брак" с "Мариею Гавриловною, которой тогда было едва 15 лет от роду" (Миркович,с. 2) 

Проникновение романтических представлений в быт и европеизация жизни провинциального дворянства сдвинули возраст невесты до 17–19 лет. Когда красавице Александрине Корсаковой перевалило за двадцать, старик Н. Вяземский, отговаривая от женитьбы влюбившегося в нее сына, А. Н. Вяземского, называл ее "старой девкой, привередницей, каких мало" (Рассказы Бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, зап. и собр. ее внуком Д. Благово. СПб., 1885, с. 439). 

11 

Мысль об Отечественной войне 1812 г. и связанных с нею бедствиях, как о времени морального очищения, соединяется для М. А. Волковой с представлением о неизбежности коренных перемен в жизни после войны: "…больно видеть, что злодеи вроде Балашова и Аракчеева продают такой прекрасный народ! Но уверяю тебя, что ежели сих последних ненавидят в Петербурге так же, как и в Москве, то им не сдобровать впоследствии" (письмо от 15 августа 1812 г. — цит. соч., с. 253–254). 

12 

Н. Раевский в книге "Портреты заговорили" (Алма-Ата, 1974, с. 277–281 и 292–312) считает, что в основу описания в "Пиковой даме" положен план дома Салтыкова на набережной Невы, в котором в 1830-е гг. жил австрийский посол Ш.-Л. Фикельмон (сейчас Дворцовая наб. д. 4). Следует учитывать, однако, типовой характер планировки петербургских особняков XVIII века. 

13 

Воспитанный во Флоренции и приехавший в 1812 году в Москву М. Д. Бутурлин писал: "На меня, привыкшего к постройкам европейских городов с сплошными и высокими их домами, Москва сделала первоначально странное впечатление с ее отдельными и двухэтажными, обыкновенно, домами, и одноэтажными домиками с палисадником пред ним, как бы в деревне, и с деревянными заборами между домами" (Бутурлин, с. 181). 

14 

Ср. анекдот, записанный П. А. Вяземским: "В холодный зимний день, при резком ветре, Александр Павлович встречает г-жу Д***, гуляющую по Английской набережной. "Как это не боитесь вы холода?" — спрашивает он ее. — "А вы, государь?" — "О, я — это Дело другое: я солдат". — "Как! Помилуйте, ваше величество, как! Будто вы солдат?" (Вяземский,Старая записная книжка, с. 165–166). 


Страница 31 из 32:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30  [31]  32   Вперед 

Авторам Читателям Контакты