Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

6—Мелькают мимо бутки… — В полосатых деревянных будках находились нижние чины полиции, будочники. 

 

7—Мальчишки, лавки, фонари… — Тверская была одной из наиболее оживленных торговых улиц тогдашней Москвы.Мальчишки— рассыльные из магазинов.Фонари— улицы освещались масляными фонарями, которые устанавливались на полосатых столбах; с наступлением темноты зажигались, а утром гасились специальными служителями. Фонари давали весьма тусклый свет. 

 

8-10—Дворцы, сады, монастыри, 

Бухарцы, сани, огороды, 

Купцы, лачужки, мужики… 

Дворцы— Тверская принадлежала к аристократическим улицам Москвы. Ларины проехали, в частности, мимо дворца Разумовского (ныне Музей революции).Сады— см. с. 324.Монастыри— следуя по Тверской, Ларины проехали мимо Страстного женского монастыря, расположенного в глубине нынешней Пушкинской площади. Построенный в 1614 г., монастырь был окружен кирпичной стеной. Остальную часть нынешней Пушкинской площади занимали монастырские земли: сады, огороды.Бухарцы— так называли в Москве продавцов восточных товаров, привозимых из Средней Азии. В 1820-е гг. были в моде восточные дамские шали, покупаемые у бухарцев.Мужики— зд.: уличные торговцы, разносчики уличных товаров. 

 

11—Бульвары, башни, казаки… — Во второй половине XVIII в. по приказу Екатерины II были снесены стены Белого города и на их месте было образовано кольцо бульваров.Башни— устремленные вверх заостренные башни составляли характерную черту городского профиля Москвы, отличая ее от Петербурга. Уже ансамбль кремлевских башен задавал определенный тип московского городского пейзажа. Но и в других частях города организующими центрами застройки были церкви с пиками колоколен.Казаки— зд.: конные рассыльные. 

 

12—Аптеки, магазины моды… — аптеки выделялись двуглавыми позолоченными орлами, составлявшими их вывески. Магазины моды располагались на Кузнецком мосту (см. с. 68). 

 

13—Балконы, львы на воротах… —Львы на воротах— геральдические животные, поддерживающие герб владельца дома. (См.: В. К. Лукомский и барон Н. А. Типольт. Русская геральдика, руководство к составлению и описанию гербов. Пг., 1915, с. 3). Такие "львы" имели условно-геральдический вид, нередко очень далекий от внешности обыкновенных львов, и окрашивались в цвета гербов. "Львов на воротах" не следует смешивать с мраморными львами, которые ставились на крыльцах особняков (на одном из таких львов сидел во время петербургского наводнения 1824 г. Евгений из "Медного всадника"). В "Словаре Пушкина" такое смешение произведено. Львы на крыльце не имели геральдического значения и изображали натуральных, а не условных животных. 

 

14—И стаи галок на крестах. — Ср.: "…услышал я также забавный анекдот о том, как Филарет<московский митрополит. — Ю. Л.>жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в "Онегине", там, где он, описывая Москву, говорит: "и стая галок на крестах". Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призвали к ответу по этому поводу, сказал, что "галки, сколько ему известно, действительно садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь более всего московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор". Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа" (Никитенко A. B. Дневник. В 3-х т. Т. I. M., 1955, с. 139–140). 

Московский пейзаж описан вEOзначительно подробнее, чем петербургский, на фоне "однообразной красивости" (V, 137) которого подчеркивается пестрота московских видов. Последнее достигается целью контрастных соседств: "дворцы" — "лачужки", "монастыри" — "магазины моды", "бутки" — "огороды", "львы на воротах" — "стаи галок на крестах". Отстраненность повествователя в изображении московского пейзажа объясняется тем, что он лежит и вне «петербургского» мира Онегина, и вне «деревенского» мира Татьяны. 

 

XXXIX. XL— Сдвоенный номер строфы не означает реального пропуска каких-либо стихов — он создает некое временное пространство, поскольку между временем действия данной строфы и предшествующей прошел «час-другой» (2). 

 

3—У Харитонья в переулке— См. с. 68. Московские адреса обозначались по церковным приходам. С. А. Рейсер в кн. "Революционные демократы в Петербурге" (Л., Лениздат, 1957) приводит образцы петербургского адреса ("А спросить об них у Аничкова мосту, подле гауптвахты, в доме Зимина, входя из Садовой улицы во двор на правой руке во втором жилье первый из подъезда ход" — указание на церковный приход отсутствует); ср. московское ("На Арбате, в Трубниковом переулке, в приходе Спаса на Песках, дом Богословского" или: "Близ Поварскойв Трубниковском переулке, во приходе Рождества, что в Кудрине, в доме Евреинова" — цит. соч., с. 137). См. с. 68. Дома в приходе церкви св. Харитония были знакомыПпо детским воспоминаниям. Переехав осенью 1800 г. в Москву (из Петербурга), Пушкины "поселяются в доме Волкова (ныне д. № 7 по Чистопрудному бульвару и № 2 по Бол. Харитоньевскому пер.)". В 1801 г. семья переехала "на квартиру в доме кн. Н. Б. Юсупова (флигель, ныне не существующий, при д. № 17 по Бол. Харитоньевскому пер.)". В 1803 г. они переехали "в дом гр. П. Л. Санти (ныне не существующий, находившийся на месте домов № 8 по Бол. Харитоньевскому пер. 4 и № 2 по Мыльникову пер." (Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, I. M., 1951, с. 5–8). 

 

10—С чулком в руке, седой калмык. — Мода иметь в доме слугой мальчика-калмыка относится к XVIII в. Ко времени приезда Лариных в Москву мода эта устарела, состарился и слуга-калмык.С чулком в руке… — Лишь в немногих богатых домах имелся специальный швейцар. Обычно его функцию выполнял кто-либо из дворовых слуг, занимавшийся в то время каким-либо домашним рукоделием. 

 

13—Старушки с плачем обнялись… — Ср.: "Все родственные, как встречи, так и проводы из далека приехавших или далеко отъезжавших родных в те времена сопровождались слезами, что ныне повывелось за редкими исключениями. Были ли тогда чувствительнее, любили ли родных больше трудно решить. Всего вернее, что эту восторженность при свидании и грусть при прощанииподдерживала затруднительность сообщений и потому неуверенность когда-либо свидеться" (Селиванов, с. 163). 

 

XLI, 1—Княжна, mon ange! — "Pachette!" — Алина! — Комический эффект возникает из-за смешения "французского с нижегородским"; к сугубо русскому уменьшительному имени Паша прибавился французский уменьшительный же суффикс -ette. Ср.: «Сашинет» в "Войне и мире" (т. II, ч. IV гл. 11). Интересный пример проникновения таких выражений в язык француза: Жозеф де Местр, говоря о Прасковье Головиной, именует ее "la comtesse Pache Golovine" (Religion et moeurs des Russes, anecdotes recueilles par le comte Joseph de Maistre et le P. Grivel, S. J. Mises en ordre et annot?es par le P. Gagarin, S. J. Paris, 1879, p. 126). 

Де Местр воспроизводит форму имени, услышанную им в петербургских салонах. 

Строфа построена как перебивы жеманной речи "московской кузины" ("Ей богу сцена из романа", "Кузина, помнишь Грандисона?") и нарочито бытовых интонаций старшей Лариной. 

 

12—В Москве, живет у Симеона… — Видимо, в приходе Симеона Столпника на Поварской (ныне ул. Воровского). 

 

13—Меня в сочельник навестил… —Сочельник— день накануне праздников Рождества или Крещения. Разговор Лариной и княжны Алины происходит в конце января — феврале 1822 г. Следовательно, "Грандисон" посетил княжну относительно недавно — в конце декабря 1821 г. или в начале января 1822 г. 

 

XLIII, 7—И ранний звон колоколов… — К заутрене звонят в 4 часа утра. Петербург будит барабан, Москву — колокол (см. с. 165). 

 

XLIV, 11—А я так за уши драла! — Отсылка к "Горе от ума": "Я за уши его дирала, только мало" (III, 10). 

 

XLV, 11—И тот же шпиц, и тот же муж… — Мода на маленьких комнатных собачек восходит ко второй половине XVIII в. Особенно ценились собачки возможно более миниатюрные — шпицы и болонки. Дамы держали их в гостиных на коленях. Существовали специальные "постельные собачки", которых клали в кровать. Молчалин, желая польстить старухе Хлестовой, подчеркивает малый рост ее собачки: "Ваш шпиц, прелестный шпиц; не более наперстка" (III, 12). Крылов в басне "Две собаки" изобразил "Жужу, кудрявую болонку", которая лежит на мягкой пуховой подушке, на окне. Мода эта была в России утверждена примером Екатерины II: "…входила государыня; за нею иногда калмычек и одна или две английские собачки" (Воспоминания Н. П. Брусилова. — В кн.: Помещичья Россия… с. 14; ср. "белую собачку английской породы" в "Капитанской дочке" — VIII, 1, 371). В начале XIX в. эта мода держалась еще в провинции и в кругах, тянущихся за уходящей модой ("постельный" шпиц упомянут в "Графе Нулине" — именно он разбудил служанку). В столицах и в высшем свете этой моды придерживались лишь старухи.Пвводит упоминание шпица как признак неподвижности застывшего быта московского общества. 

 

12—А он, все клуба член исправный… — Член Английского клуба, привилегированного закрытого заведения, основанного в 1770 г. Доступ в клуб был затруднен, и членство являлось знаком принадлежности к коренной барской элите. Несмотря на высокую плату ("Избранные вновь в Члены платят 100 руб., а потом уже в следующие годы 50" — "Альманах на 1826 для приезжающих в Москву…", 1825, с. 48), добиться избрания было вопросом не денег, а признания в мире дворянской Москвы. 

 

XLV–XLIX — Несмотря на очевидную ориентациюПна изображение Москвы в комедии "Горе от ума", тон седьмой главы существенно отличается от тона комедии. Формально ("по календарю") действие происходит в 1822 г., но время описания сказалось на облике изображаемого мира: это Москва после 14 декабря 1825 г., опустевшая и утратившая блестящих представителей умственной жизни. Не случайно в XLIX строфе упомянуты Вяземский и любомудры — деятели культуры, уцелевшие после декабрьского разгрома. 

Показателен новый подходПк интеллектуальному уровню Татьяны: в пятой главе подчеркивалась ее наивность, приверженность к "простонародной старине"; интеллектуальной элитарности Онегина противопоставлялась нравственная чистота и народность этических принципов героини. Умственный приоритет оставался за Евгением, нравственный — за Татьяной. В седьмой главе автор сливает интеллектуальные позиции — свою и Татьяны. Общий разговор в гостиной для нее "бессвязный пошлый вздор". Чтобы "занять душу" Татьяны, необходима беседа Вяземского — одного из умнейших людей эпохи и, в данном случае, авторского двойника (см. с. 333). 

 

XLVI, 2—Младые грации Москвы.— Выражение "грации Москвы" — понятное читателям тех лет ироническое прозвание, смысл которого раскрывается следующим образом: Елизавета Ивановна Нарышкина "была пожалована фрейлиной в 1818 г. с Марьей Аполлоновной Волковой и Александрой Ивановной Пашковой. Все три имели двойной шифр: Е.<лизавета>М.<ария><т. е. были фрейлинами и двора жены Александра I, и двора его матери. — Ю. Л.>;все они были далеко не красивы, но очень горды и не находили себе достойных женихов. Их прозвали les trois Graces de Moscou<три Грации Москвы, франц. — Ю. Л.>,а злые языки называли les trois Parques"<три Парки, франц. — Ю. Л.; Парки зловещие старухи, которые, по греческой мифологии, прядут и обрывают нить человеческой жизни>— Рассказы Бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, зап. и собр. ее внуком Д. Благово. СПб., 1885, с. 305–306. Рассказчица этих воспоминаний Е. П. Янькова, урожденная Римская-Корсакова, принадлежала к той части московского общества, с которой Пушкин в период работы над седьмой главой особенно тесно общался. Клички, которые приводит Янькова, были ему, конечно, известны. Вместе со стихом "У ночи много звезд прелестных" —VII, LII, 1,посвященным Александре Римской-Корсаковой, эти строки включались в пласт московских реалий, составлявших фон седьмой главы. Одна из названных "трех Граций", М. А. Волкова, — замечательная женщина, чей образ, возможно, повлиял на героический женский характер в "Рославлеве" (см. ее письма 1812 г. в кн.: Двенадцатый год в воспоминаниях и переписке современников. Сост. В. В. Каллаш. М., 1912). 

 

XLIX, 1—Архивны юноши толпою… —Архивные юноши— выражение С. Соболевского для обозначения кружка московских литераторов-шеллингианцев (большинство из них служило в Архиве министерства иностранных дел), составивших общество любомудров. Незадолго до выхода седьмой главы появился роман Ф. Булгарина со злобной характеристикой этого круга молодежи: "Чиновники, неслужащие в службе или матушкины сынки, т. е. задняя шеренга фаланги, покровительствуемой слепою фортуною. Из этих счастливцев большая часть не умеет прочесть Псалтыри, напечатанной славянскими буквами, хотя все они причислены в притч русских антиквариев. Их называют архивным юношеством. Это наши петиметры, фашьонебли[35],женихи всех невест, влюбленные во всех женщин, у которых только нос не на затылке и которые умеют произносить: oui и non. Они-то дают тон московской молодежи на гульбищах, в театре и гостиных. Этот разряд также доставляет Москве философов последнего покроя, у которых всего полно через край, кроме здравого смысла, низателей рифм и отчаянных судей словесности и наук" (Булгарин Ф. "Иван Выжигин", гл. XVI). На основании этого Булгарин прозрачно намекнул в "Северной пчеле" (1830, № 35), что пушкинские стихиоб архивных юношах — плагиат. Однако стихи эти появились в черновиках задолго до опубликования "Выжигина". 

ОтношениеПк любомудрам не было отрицательным — в определенные моменты между ними даже намечалось сближение (см.: Аронсон М. И. "Конрад Валленрод" и "Полтава". — Пушкин, Временник, 2, с. 43–56; Канунова Ф. 3. Пушкин и "Московский вестник". — "Учен. зап. Томского ун-та", 1951, 16, с. 91-114; Тойбин И. М. Пушкин и Погодин. — "Учен. зап. Курского гос. пединститута", 1956, вып. V, с. 70–122). Однако бытовой тип "архивного юноши" вызывал у него ироническое отношение. 

 

10—К ней как-то Вяземский подсел (в печатном тексте — «В» — VI, 652)… — П. А. Вяземский писал по этому поводу: "Эта шутка Пушкина очень меня порадовала. Помню, что я очень гордился этими двумя стихами" ("Русский архив", 1887, № 12, с. 577). 

 

14—Осведомляется старик… — Комментарий П. А. Вяземского: "Пушкин, вероятно, имел в виду И. И. Дмитриева" (там же). 

 

L— Строфа противопоставлена «театральным» строфам первой главы: вместо апофеоза русской драмы и театра в ней дана картина упадка. 

 

1-2— …Мельпомены бурной 

Протяжный раздается вой… 

Отрицательное отношениеПк русским трагедиям и трагическому театру его поры, выраженное в этих стихах, связано с его размышлениями в период создания "Бориса Годунова". В 1830 г.Пписал: "…я твердо уверен, что нашему театру приличны народные законы драмы Шекспировой — а не придворный обычай трагедий Расина<…>Дух века требует важных перемен и на сцене драматической" (XI, 141). 

 

5— …Талия тихонько дремлет… —Талия— муза комедии. Цензурный запрет, наложенный на "Горе от ума", и общий застой русской комедии в середине 1820-х гг. определили скептическое отношениеПк комическому театру тех лет. 

 

LI, 1—Ее привозят и в Собранье. — Имеется в виду Благородное собрание, помещавшееся на Большой Дмитровке. Московское благородное собрание — здание, в котором, в соответствии с Жалованной дворянству грамотой (1785) производились дворянские выборы. Здесь же давались балы и спектакли. Ныне Дом Союзов (угол Пушкинской и пр. Маркса). 

 

LII, 5–8 —Но та, которую не смею… — Комментарий П. А. Вяземского: "Вероятно Александрина Корсакова, дочь Марии Ивановны, после княгиня Вяземская" ("Русский архив", 1887, № 12, с. 578).Пбыл увлечен А. Корсаковой. О драматической истории ее отношений сПсм.: Гершензон М. Грибоедовская Москва. М., 1916; Измайлов Н. В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1975, с. 197–202). 

 

LV, 6-14— Помещенное в конце седьмой главы «вступление», выдержанное в условных формулах классицизма (ср.: в "Чужом толке" (1794) Дмитриева: "Тут как?..Пою!..Иль нет, уж это старина!" (см. с. 245), представляет собой пародию. 

ГЛАВА ОСЬМАЯ 

Fare thee well, and if for ever 

Still for ever fare thee well. 

          Byron 

Эпиграф — начало стихотворения Байрона "Fare thee well" из цикла Poems of separations ("Стихи о разводе"), 1816. ("Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай"). 

Толкование эпиграфа вызвало полемику. Бродский писал: "Эпиграф может быть понят трояко. Поэт говорит «прости» Онегину и Татьяне (см. L строфу); Татьяна посылает прощальный привет Онегину (продолжение в стихотворении Байрона: "Даже если ты не простишь меня, мое сердце никогда не будет восставать против тебя"); Онегин этими словами шлет последний привет любимой" (Бродский, 276). Однако еще в рецензии на первое издание книги Бродского А. Иваненко, указав на допущенные тогда ошибки в переводе эпиграфа, заключал: "Смысл эпиграфа, конечно, только один; слова о прощаньи навсегда даны «от автора», но могут относиться только к прощанью героев друг с другом, а не к авторскому прощанью с ними" (Пушкин, Временник, 6, с. 526). Вопрос в трактовке Бродского представляется излишне усложненным. Он решается непосредственным обращением к тексту XLIX строфы, где автор прощается с читателем своего романа:…я хочу с тобойРасстаться нынче как приятель.Прости…(VIII, XLIX, 2–4), 

и к строфе L, где дано прощание автора с героями и романом в целом. 

Ср. стихотворение "Труд":Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний…(III, I, 230). 

Смысл эпиграфа проясняется и текстологически: он появился лишь в беловой рукописи, когдаПрешил, что восьмая глава будет последней. 

 

I, 1–2 —В те дни, когда в садах Лицея 

Я безмятежно расцветал… 

автореминисценция из стихотворения "Демон":В те дни, когда мне были новыВсе впечатленья бытия(II, 1, 299). 

Отсылка эта была понятна читателям пушкинской поры: "Демон", одно из наиболее популярных стихотворенийП (опубликованное под названием "Мой демон" в "Мнемозине", ч. III, 1824), было через два месяца перепечатано в "Северных Цветах на 1825 г." А. Дельвига, затем вошло в "Стихотворения Александра Пушкина". СПб., 1826, а через неполных три года — в новое издание: "Стихотворения Александра Пушкина", ч. I. СПб., 1829. В. Одоевский посвятил ему специальное рассуждение в статье "Новый демон" ("Мнемозина", ч. IV, 1824 — фактический выход в октябре 1825 г.). Статья эта, а также, быть может, устные споры вокруг стихотворения, по мнению Ю. Г. Оксмана, вызвали пушкинский набросок статьи<О стихотворении "Демон"> (См.: Пушкин А. С. Собр. соч. В 10-ти т. Т. VI. М., 1976, с. 453). Отсылка к "Демону" имела глубокий смысл: стихотворение, написанное в момент творческого перелома, создало первую уПконцепцию его собственного духовного развития. СамПрезюмировал ее так: "В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало по малу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души" (XI, 30). Таким образом, история души автора рисовалась как смена первоначальной наивной ясности периодом острых сомнений, за которым последует спокойное, но глубокое охлаждение. В творчествеПимелась и другая, хотя и близкая концепция его эволюции. Уже в 1819 г.Пнаписал стихотворение под выразительным названием "Возрождение", где намечена триада: "первоначальные, чистые дни" — "заблужденья" — "возрождение". Мысль о возврате к чистому истоку душевного развития:Душе настало пробужденье(II, 1, 406) 

по-разному, но настойчиво варьируется в самообъяснениях 1820-х гг. Начало главы в этом отношении приносит принципиально и осознанно новую концепцию, исторический подход переносится и на оценку поэтом своего собственного пути; вместо чисто психологической триады — история своей Музы, смена периодов творчества, читательской аудитории, жизненных обстоятельств, образующая единую эволюцию. Вместо «падения» и «возрождения» — единая логика развития. Рассматривая свой творческий путь,Пустанавливает место в немEO,определяет отношение романа к южным поэмам и "Цыганам". При этом восьмая глава оказывается не только сюжетным завершением романа, но и органическим итогом и высшиммоментом всего творчества. Вводные строфы исключительно сильно подчеркивали особое значение восьмой главы, что резко повышало ее вес в общей структуре романа. 

 

3—Читал охотно Апулея… —Апулей (около 125 г. н. э. — ?) — римский писатель. Изобилующий фантастическими и эротическими эпизодами роман Апулея "Золотой осел" был популярен в XVIII в.Пчитал его по-французски. В беловой рукописи: "Читал охотно Елисея" (VI, 619) — имеется в виду поэма В. Майкова "Елисей, или Раздраженный Вакх" (1771). Травестийная ирои-комическая поэма Майкова, содержащая ряд весьма откровенных сцен, описанных в соответствии с эпической поэтикой классицизма, пользовалась устойчивыми симпатиямиП.В 1823 г. он писал А. А. Бестужеву: "Елисей истинно смешон. Ничего не знаю забавнее обращения поэта к порткам:Я мню и о тебе, исподняя одежда,Что и тебе спастись худа была надежда! 

А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,Когда для пирогов она у ней топилась;И тем подобною Дидоне учинилась. 

А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песокИ весь седалища в нем образ напечатал.И сказывали те, что ходят в тот кабак,Что виден и поднесь в песке сей самый знак — 

все это уморительно" (XIII, 64). То, что "Золотой осел" и "Елисей" противопоставлены чтению Цицерона как равнозначные, обнаруживает и природу их истолкования. 

 

6—Весной, при кликах лебединых… — реминисценция стиха Державина: "При гласе лебедей" ("Прогулка в Сарском Селе". — Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957, с. 172). СовременныйПчитатель легко улавливал эту отсылку. 

Пейзаж Царского Села был дляПсвязан с образами XVIII в., и это делало естественными державинские ассоциации. 

Однако для читателя последующих эпох, утратившего связь с воспоминаниями поэзии Державина, стихи эти стали восприниматься как типично пушкинские и определили цепь отсылок и реминисценций в последующей русской поэзии (И. Анненский, А. Ахматова и др.). См.: Д. С. Лихачев, "Сады Лицея". — В кн.: Пушкин. Исследования и материалы, IX. Л., 1979. 

 

9—Моя студенческая келья… —Студенческая келья— сознательная отсылка к лицейской лирике, в которой образ «кельи» исключительно устойчив. Ср. картину посещения «кельи» музой:На слабом утре дней златыхПевца ты осенила,Венком из миртов молодыхЧело его покрыла,И, горним светом озарясь,Влетала в скромну келью…(I, 124–125). 

 

12-14—Воспела детские веселья, 

И славу нашей старины, 

И сердца трепетные сны. 

Стихи дают перечисление основных жанров лицейской лирики: дружеские послания ("Пирующие студенты" — I, 59–62 и др.), гражданская поэзия, историческая элегия ("Воспоминания в Царском Селе" — I, 78–83 и др.) и любовная лирика. 

В беловой рукописи восьмая (девятая, по первоначальному счету) глава содержала развернутую концепцию поэтической эволюцииП:В те дни — во мгле дубравных сводовБлиз вод текущих в тишинеВ углах Лицейских переходовЯвляться Муза стала мнеМоя студенческая кельяДоселе чуждая весельяВдруг озарилась — Муза в нейОткрыла пир своих затей;Простите хладные Науки!Простите игры первых лет!Я изменился, я поэтВ душе моей едины звукиПереливаются, живутВ размеры сладкие бегут.IVВезде со мной, неутомимаМне Муза пела, пела вновь(Amorem canal aetas prima)Все про любовь да про любовьЯ вторил ей — младые други,В освобожденные досуги,Любили слушать голос мой —Они пристрастною душойРевнуя к братскому союзуМне первый поднесли венецЧтоб им украсил их певецСвою застенчивую Музу.О торжество невинных дней!Твой сладок сон души моей.VИ свет ее с улыбкой встретилУспех нас первый окрылилСтарик Державин нас заметилИ в гроб сходя благословилИ Дмитрев не был наш хулительИ быта русского хранительСкрижаль оставя, нам внималИ Музу робкую ласкал —И ты, глубоко вдохновенныйВсего прекрасного певец,Ты, идол девственных сердец,Не ты ль, пристрастьем увлеченныйНе ты ль мне руку подавалИ к славе чистой призывал(VI, 620–621). 

Первоначальный вариант имел отчетливо полемический смысл: развиваясь на фоне обострившейся в критике 1829-30 гг. дискуссии о литературной аристократии и резких нападок Полевого на карамзинскую традицию, концепцияПтенденциозно акцентировала близость его к карамзинизму. Литературными учителями и крестными отцами музы были названы не только Державин, но и Карамзин ("быта русского хранитель"), Жуковский ("идол девственных сердец") и даже Дмитриев.Псознательно преподносил читателю стилизованную и тенденциозную картину. Он прекрасно помнил, что отношение к его литературному дебюту со стороны признанных авторитетов карамзинизма было далеким от безусловного признания. Еще познакомясь лишь с журнальными (неполными) публикациями "Руслана и Людмилы", Дмитриев прислал Карамзину резкий отзыв о поэме, содержание которого нам известно из пересказа в письме последнего. Карамзин отвечал Дмитриеву: "Ты, по моему мнению, не отдаешь справедливости таланту илипоэмкемолодого Пушкина, сравнивая ее с Энеидою Осипова: в ней есть живость, легкость, остроумие, вкус; только нет искусного расположения частей, нет или мало интереса; всесметано на живую нитку" (Письма Карамзина… с. 290). По первым впечатлениям Дмитриев ставил "Руслана и Людмилу" не только вровень с "Энеидой, вывороченной наизнанку" Осипова, но даже ниже поэзии В. Л. Пушкина, отношение к которой в кругах карамзинистов было снисходительно-ироническим: "Дядя восхищается, но я думаю оттого, что племянник этими отрывками еще не раздавил его" (Дмитриев, 2, с. 262). Между тем до А. И. Тургенева и Вяземского дошли слухи, что Дмитриев в Москве в литературных салонах поносит поэмуП.Тургенев на основании этого отказался посылать Дмитриеву экземпляр "Руслана и Людмилы" (см.: "Русский архив", 1867, стб. 656). Дмитриев доказывал Тургеневу, что эти слухи преувеличены. Прочитав наконец поэму полностью, Дмитриев писал: "Что скажете вы о нашем "Руслане", о котором так много кричали? Мне кажется, что это недоносок пригожего отца и прекрасной матери (музы). Я нахожу в нем очень много блестящей поэзии, легкости в рассказе: но жаль, что часто впадает в бюрлеск, и еще больше жаль, что не поставил в эпиграф известного стиха с легкою переменою: La m?re en d?fendra la lecture ? sa fille[36].Без этой предосторожности поэма с четвертой страницы выпадает из рук добрыя матери" ("Русский архив", 1864, № 4, стб. 269). Между тем в № 34–37 "Сына Отечества" появилась обширная статья Воейкова, содержавшая весьма недоброжелательный разбор "Руслана и Людмилы". Для подкрепления своей позиции, вызвавшей возражения журнальной критики, Воейков в дальнейшем ссылался на мнение авторитета: "Увенчанный, первоклассный отечественный писатель, прочитав "Руслана и Людмилу", сказал: "Я тут не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность" ("Сын Отечества", 1820, № 43). Принято считать, что "увенчанный, первоклассный отечественный писатель" — Дмитриев. Такое мнение установилось и в литературоведческой традиции (см.: Томашевский, I, с. 353; Благой Д. Литература и действительность. Вопросы теории и истории литературы. М., 1959, с. 215). Г. П. Макогоненко в статье "Пушкин и Дмитриев" ("Русская литература", 1966, № 4) оспорил это утверждение, но, не назвав никакой иной кандидатуры, предположил, что Воейков выдумал "увенчанного" писателя. Сомнительно, что Воейков в обстановке журнальной полемики прибег к явной лжи, в которой его было так просто уличить. Бесспорно, однако, чтоДмитриев отнесся к статье Воейкова положительно, хотя она была с большим осуждением встречена молодыми карамзинистами Вяземским, А. Тургеневым и др. 6 октября 1820 г. А. Тургенев писал Вяземскому о статье Воейкова: "…нелепая и отлично глупая критика, а Дмитриев хвалит ее, хотя Пушкина уже и не хулит" (Остафьевский архив, II. СПб., 1899, с. 82). Из этого следует, что Дмитриев до октября 1820 г. "хулил" пушкинскую поэму. Дмитриев считал даже, что Воейков "расхвалил молодого Пушкина" и "умел выставить удачнее самого автора лучшие стихи из его поэмы" (Дмитриев, 2, 269). Однако важнее другое: безусловно, чтоПсчитал: "увенчанный" писатель — Дмитриев. Это совершенно очевидно из письма его Гнедичу от 27 июня 1822 г. (XIII, 39–40). И хотя к началу 1830-х г. конфликтПс Дмитриевым начал сглаживаться, формула "И Дмитрев не был наш хулитель" (см. выше текстуальное противоречие ей в письме А. Тургенева!) явно стилизует реальную картину, видимо, под влиянием тактики в журнальной борьбе 1830 г. Отношение Карамзина к начальному периоду творчестваП,более благожелательное, все же было прохладным, что весьма больно задевало поэта. Введенная под впечатлением полемики с Полевым ссылка на покровительство Карамзина и Дмитриева в дальнейшем была снята. 


Страница 25 из 32:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24  [25]  26   27   28   29   30   31   32   Вперед 

Авторам Читателям Контакты