Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

8—Улан умел ее пленить… —Улан— кавалерист, служащий в уланском полку (один из видов легкой кавалерии). В сознанииПулан представлялся естественной парой уездной барышни. Ср. в письме П. В. Нащокину 24 ноября 1833 г.: "Жена была на бале, я за нею поехал — и увез к себе, как улан уездную барышню с именин городничихи" (XV, 96). Ср.: "Уланы, ах! такие хваты…" (Лермонтов. "Тамбовская казначейша"). 

 

XIX, 12—И столбик с куклою чугунной… — Статуэтка Наполеона. 

 

XXI, 5—И в молчаливом кабинете… — Выражение "молчаливый кабинет" встречается вEOдважды (ср.:И в молчаливом кабинетеЕму припомнилась пора,Когда жестокая хандраЗа ним гналася в шумном свете(VIII, XXXIV, 9-12). 

Выражение это, запомнившеесяП,впервые употребил Воейков в "Послании к жене и друзьям". Внимание поэта на него, видимо, было обращено рецензией Семена Осетрова (псевдоним Ореста Сомова) в "Вестнике Европы", в которой в резком тоне анализировалась очень задевшаяПстатья Воейкова о "Руслане и Людмиле" и параллельно делался ряд язвительных замечаний о собственных стихах Воейкова:"…ОдинокийИ молчаливый кабинет,От спальни столь далекий. 

В разборе поэмы г-на Пушкина сказано было но поводу выражениядикий пламень,что мы скоро станем писать: ручной пламень, ласковый, вежливый пламень<…>если можно сказать:одинокий и молчаливый кабинет,то почему же не написать: сам-друг, сам-третей кабинет: шумливый, бранчливый кабинет?.." ("Вестник Европы", 1821, № 4, с. 298; курсив везде О. Сомова). 

 

XXII— Время работыПнад серединой седьмой главы (апрель 1828 г., подробнее см. в разделе "Хронология работы Пушкина над романом") совпадало со сложными процессами в творчествеП.В сознании поэта боролись две — в этот период противоположные и не находившие синтеза — тенденции. Первая из них — стремление к историзму, которое толкалоПк принятию объективного хода исторических событий в том виде, в каком они даны в реальной действительности. С этих позиций требования, предъявляемые отдельной личностью к истории, третировались как «романтизм» и «эгоизм». Не лишенные оттенка "примирения с действительностью", такие настроения давали, однако, мощный толчок реалистическому и историческому сознанию и определили целый ряд антиромантических выступлений в творчествеПэтих лет (от "Полтавы" и "Стансов" (1826) до заметки о драмах Байрона). Однако пока еще подспудно, в черновиках и глубинах сознания зрела мысль о непреходящей ценности человеческой личности и о необходимости мерить исторический прогресс счастьем и правами отдельного человека. "Герой, будь прежде человек" (1826) (VI, 411). "И нас они<домашние божества. — Ю. Л.>науке первой учат —Чтить самого себя" (1829) (III, 1, 193), "Оставь герою сердце! Что же Он будет без него? Тиран…" (1830) (III, 1, 253) — такова цепь высказываний, которая закономерно приведет к "Медному всаднику" и "Капитанской дочке". На скрещении двух тенденций образ Онегина получал неоднозначное толкование. Очевидно, был момент, когдаПсобирался полностью оправдать героя. Такой подход требовал показа Онегина в противоречии со средой и веком, что подразумевало введение ряда существенных эпизодов. Видимо, так и планировал автор, когда в конце отдельной публикации шестой главы (1828 г.) поставил: "Конец первой части" — и, переплетя первые шесть глав в единый конволют, приступил к подготовке их издания отдельной книгой (см.: Томашевский Б. Поправки Пушкина к тексту "Евгения Онегина". — Пушкин, Временник, 2, с. 8–11). К этому моменту размышленийП,видимо, относится работа над "Альбомом Онегина", который должен был начинаться после XXII строфы, и над первым вариантом описания онегинской библиотеки. И альбом, и состав библиотеки должны были раскрыть перед Татьяной неожиданный, особенно после убийства Ленского, образ героя как доброго человека, который сам не догадывается о том, что он добр:И знали ль вы до сей порыЧто просто — очень вы добры?(VI, 615). 

Одновременно перед ней должна была раскрыться пропасть между Онегиным и окружающим его обществом. (Ср.: Макогоненко Г. "Евгений Онегин" А. С. Пушкина. М., 1971, с. 174). Вполне вероятно (хронологически это подтверждается), что к этому моменту относились и сюжетные замыслы, которымиПподелился на Кавказе с друзьями летом 1829 г. М. В. Юзефович вспоминал: "…он объяснял нам довольно подробно все, что входило в первоначальный замысел, по которому, между прочим, Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов" (Пушкин в воспоминаниях современников, т. 2, с. 107). Следует отметить, что воспоминания Юзефовича отличаются большой точностью и осведомленностью. Так, он задолго до пушкинистов отверг версию Анненкова о так называемых "стихах Ленского" — произвольной попытке связать с текстомEOнекоторые пушкинские элегии (см.: Оксман Ю. Г. Легенда о стихах Ленского. (Из разысканий в области пушкинского печатного текста). — Пушкин и его современники, XXXVII. Л.,1928, с. 42–67). Юзефович говорит о «декабристском» варианте сюжета как об уже отвергнутом к лету 1829 г. 

В окончательном тексте седьмой главы победил другой вариант трактовки образа героя — острокритический, разоблачительный, раскрывающий его связь, а не конфликт со средой и эпохой и поверхностный эгоизм. 

Тексты альбома Онегина (VI, 614–617) близки к ряду непосредственных высказыванийПи имеют лирический характер. Ср.: "…и не спорь с глупцом" — "И не оспоривай глупца" ("Я памятник себе воздвиг нерукотворный…" III, I, 424); "Цветок полей, листок дубрав…" и далееСвою печать утратил резвый нрав,Душа час от часу немеет;В ней чувств уж нет.Так легкой лист дубравВ ключах кавказских каменеет(II, 1, 266); 

"Мороз и солнце! чудный день…" — "Мороз и солнце; день чудесный" (III, 1, 183). 

Отказавшись от включения в роман альбома,Ппереработал XXII строфу. 

Первый вариант:Хотя мы знаем что ЕвгенийИздавна чтенье разлюбилОднако ж несколько творенийС собо<й>в дорогу он возилВ сих избранных томахПожалуй<?>Вам знакомыхВесьма не много [Вы б] нашлиЮм, Робертсон, Руссо, МаблиБар<он>д'Ольбах, Вольтер, ГельвецииЛок, Фонтенель, Дидрот, ЛамотГораций, Кикерон, Лукреций(VI, 438). 

В дальнейшем характер библиотеки был коренным образом изменен. Второй вариант:[Хотя] мы знаем что ЕвгенийИздавна чтенья разлюбилЛю<бимых>несколько творенийОн по привычке лишь возилМельмот, Рене, Адольф КонстанаДа с ним еще два три романаВ которых отразился век[И] современный человекИзображен довольно верноС своей безнравственной душой[Често]любивый и [сухой]Мечтанью преданной безмерноС мятежным сумрачным умомЛиющий<?>хладный яд кругом(VI, 438–439). 

5-6стихи имели варианты:Творца негодного Жуана<вариант: "глубокого Жуана">Весь Скот, да два иль три романа(VI, 439). 

Первоначальный вариант библиотеки Онегина подчеркивал широту его интересов и резко противоречил характеристике интеллектуального кругозора героя в первой главе. Обращает на себя внимание и то, что библиотека, которую Онегин возил "в дорогу", имела философский и исторический характер.  Ю м  Дэвид (1711–1776) — англ. философ и историк. Онегин, вероятно, читал его исследование "История Англии от завоевания Юлия Цезаря до революции 1688 г."; Р о б е р т с о н  Вильям (1721–1793) — англ. историк, в библиотекеПимелся французский перевод его труда "История царствования императора Карла V" (1769), который, видимо, он и имел в виду в данном случае, хотя возможно, что Онегин читалфранцузский перевод "Истории Шотландии" Робертсона. Интерес к истории Англии и Шотландии мог быть вызван у него Вальтером Скоттом. Труды Робертсона были широко популярны в декабристских кругах. А. Бестужев опубликовал перевод отрывка "Характеры Марии Стюарт и Елизаветы (из Робертсона)" — "Соревнователь просвещения и благотворения", 1824, ч. 26, с, 222–229. Споры по вопросам, поднятым в основных философско-публицистических трактатах Руссо (см. с. 194), Онегин, как это видно из второй главы, вел еще сЛенским.  M а б л и  Габpиэль-Бонно (1709–1785) — франц. философ, утопический коммунист, автор полемических сочинений против физиократов. Возможно, именно эта сторона воззрений Мабли заинтересовала Онегина, читавшего Адама Смита (см. первую главу) и пользовавшегося физиократическим термином "простой продукт". Мабли был также автором ряда исторических трудов. Его книгу "Размышление о греческой истории" перевел Радищев (1773); д'О л ь б а х — Гольбах Поль (1723–1789) философ-материалист, автор трактата "Система природы" (1770),Псчитал его типичным мыслителем XVIII в.Барон д'Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот,Энциклопедии скептической причет(III, I, 219). 

В о л ь т е р  Франсуа Аруэ(1694–1778) — франц. писатель, драматург, философ и публицист. Был автором ряда исторических трудов. "Историей Карла XII" (1731) ВольтераПпользовался в то же время, когда работал над седьмой главой (в связи с сочинением "Полтавы").Пназвал Вольтера "наперсник государей, идол Европы, первый писатель своего века, предводитель умов и современного мнения" (XII, 80). Г е л ь в е ц и й  Клод Адриан (1715–1772) — франц. философ-материалист, автор трактатов "О человеке" (1773), "Об уме" (1758) и др.Пназывал Гельвеция "холодным и сухим" (XII, 31). Л о к к  Джон (1632–1704) — англ. философ, один из основоположников сенсуализма. Ф о н т е н е л ь  Бернар Бовье (1657–1757) — франц. философ-скептик, автор "Разговоров о множестве миров" (1686), русский перевод которых (А. Кантемира) в XVIII в. был запрещен синодальной цензурой. Д и д p о т  (вернее, Дидро) Дени (1713–1784) — франц. философ, руководитель "Энциклопедии".Писключительно точно охарактеризовал эволюцию философских воззрений Дидро в послании "К вельможе": "То чтитель промысла, то скептик, то безбожник" (III, I, 218). Л а м о т — вероятно, Ламотт Гудар Антуан (1672–1731) — франц. литератор, появление его имени в этом ряду труднообъяснимо. Г о р а ц и й  — см. с. 176. К и к е p о н  — Цицерон Марк Туллий (106-43 до н. э.) — римск. оратор и политический деятель. УПвстречается вEOи написание Цицерон (VIII, 1,4). Приведенная в седьмой главе транскрипция имени, — возможно, указание на чтение Цицерона в подлиннике, а не во французском переводе. Если учесть, что в первой главе автор крайне уничижительно отозвался о латинских знаниях Онегина, то это делается особенно интересным. Л у к р е ц и й  Кар (98–55 до н. э.) — римск. философ-материалист и поэт. 

Смысл составленногоПперечня знаменателен, прежде всего, обширностью, а также ориентацией на философскую, историческую и публицистическую литературу и почти полным отсутствием художественных произведений. Бросается в глаза архаичность состава: в списке нет ни одного писателя XIX в., современникаПи Онегина, нет таких естественных, казалось бы, имен, как Б. Констан, Гизо, Прадт (Гизо, Вальтер Скотт, Беранже, а в черновиках Прадт будут даже в дорожной библиотеке графа Нулина). Онегин предстает как любитель скептической и атеистической философии, погруженный в XVIII в. характеристика неожиданная и интересная, особенно если учесть, что в другом вариантеПподчеркнул связь героя с XIX столетием. 

Следующий вариант библиотеки дал Онегину полное собрание новейших и чисто литературных произведений: поэмы Байрона, "Мельмот-скиталец" (см. с. 213), "Рене" Шатобриана,"Адольф" Б. Констана, "весь Вальтер Скотт" (среди зачеркнутого есть и "Коринна" Ж. Сталь) (VI, 439) — почти исчерпывающий список вершинных явлений европейского романтизма первой четверти XIX в. 

В окончательном тексте XXII строфы все перечисление было заменено ссылкой на Байрона ("Певец Гяура и Жуана") и обезличенным указанием на "два-три романа, В которых отразился век". Эта последняя характеристика исключала "Мельмота-скитальца" и романы Вальтера Скотта, заставляя полагать, что в кабинете Онегина Татьяна читала "Рене" Шатобриана и "Адольфа" Б. Констана. 

Библиотека Онегина должна была раскрыть перед Татьяной его душевный мир. КолебаниеПмежду "библиотекой XVIII в." и современными книгами, возможно, объясняется строками из "Романа в письмах": "Чтение Ричардс.<она>дало мне повод к размышлениям. Какая ужасная разница между идеалами бабушек и внучек. Что есть общего между Ловласом и Адольфом?" (VIII, I, 47–48). Ту же мысль высказал Вяземский в предисловии к своему переводу "Адольфа" (сам Вяземский, посвятив этот переводП,свидетельствовал о многочисленных своих беседах с авторомEOоб "Адольфе"; возможно, что совпадение мыслей — их результат): "Адольф в прошлом столетии был бы просто безумец, которому никто бы не сочувствовал". Значение "Адольфа" для характера Онегина не только в том, что современный человек показан в романе Констана эгоистом, но и в разоблачении его слабости, душевной подчиненности гнетущему бремени века. Титанические образы привлекательного романтического зла, которые "тревожат сон отроковицы" (III, XII, 6),сменились обыденным обликом светского эгоизма и нравственного подчинения ничтожному веку. О значении "Адольфа" для творчестваПсм.: Ахматова А. "Адольф" Бенжамена Констана в творчестве Пушкина. — Пушкин, Временник, 1, с. 91–114. 

 

XXIV, 11–12 —Москвич в Гарольдовом плаще, 

Чужих причуд истолкованье… 

В черновых вариантах осуждение Онегина было высказано в еще более резкой форме: "Москаль в Гарольдовом плаще", "Шут в Чильд-Гарольдовом плаще", "Он тень, карманный лексикон" (VI, 441). Взгляд на Онегина как на явление подражательное, не имеющее корней в русской почве, высказанный в XXIV строфе, в резкой форме утверждался И. В. Киреевскимв статье "Нечто о характере поэзии Пушкина": "Вот Чильд Гарольд в нашем отечестве, — и честь поэту, что он представил нам не настоящего; ибо, как мы уже сказали, это время еще не пришло для России, и дай Бог, чтобы никогда не приходило. 

Сам Пушкин, кажется, чувствовал пустоту своего героя и потому нигде не старался коротко познакомить с ним своих читателей. Он не дал ему определенной физиогномии, и не одного человека, но целый класс людей представил он в его портрете: тысяче различных характеров может принадлежать описание Онегина" ("Московский вестник", 1828, № 6, с. 192). 

 

XXV, 2—Ужели  с л о в о  найдено? —Словозд. означает разгадку шарады, что в таком употреблении является галлицизмом: le mot de l'?nigme. 

 

XXVI, 10—В Москву, на ярманку невест! — В "Путешествии из Москвы в Петербург" (1834)Пписал: "…Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму. Блестящая гвардейская молодежь налетала туда ж из Петербурга. Во всех концах древней столицы гремела музыка, и везде была толпа. В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками" (XI, 246). 

 

11—Там, слышно, много праздных мест. —Праздныхзд.: вакантных. Выражение "праздное место" — канцеляризм, употреблявшийся при заполнении вакансий, поэтому зд. звучит иронически. 

 

XXVII, 11—Московских франтов и цирцей… —Цирцея— волшебница, персонаж "Одиссеи" Гомера, зд.: «кокетка». 

 

XXVIII, 5— "Простите, мирные долины…" — Прощание Татьяны с родными местами сознательно ориентированоПна прощание Иоанны из драмы Шиллера "Орлеанская дева" в переводе Жуковского:Простите вы, холмы, поля родные;Приютно-мирный, ясный дол, прости;С Иоанной вам уж боле не видаться,Навек она вам говорит: прости(III,с. 19, 1821, опуб. 1824). 

 

XXXII, 1—В возок боярский их впрягают… —Боярский возок— экипаж, составленный из кузова кареты, поставленного на сани. 

 

6—Сидит форрейтор бородатый. — Свидетельство патриархального уклонения Лариных от требований моды: форейтор должен был быть мальчиком, модно было, чтобы он был крошечного роста (см. с. 142). 

 

XXXIII, 4—Философических таблиц… — Поясняя этот стих, Б. В. Томашевский писал: "Судя по рукописям, Пушкин имел в виду книгу французского статистика Шарля Дюпена "Производительные и торговые силы Франции" (1827), где даны сравнительные статистические таблицы, показывающие экономику европейских государств, в том числе и России" (в кн.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. В10-ти т. Т. V. М.-Л., 1949, с. 600–601). Д ю п е н  Шарль (1784–1873) — математик, экономист и инженер. Книга Дюпена вызвала отклик в иронических стихах П. А. Вяземского, которые, видимо, послужилиПпервым источником сведений о ней. В дальнейшем она энергично пропагандировалась Н. Полевым и обсуждалась в русской журналистике (обширный материал, комментирующий откликПвEOна книгу Дюпена, см.: Алексеев, с. 119–126). Зд., в частности, содержится характеристика строфы XXXIII: "Несомненно, что "расчисления философских таблиц", на которые намекалПушкин, и в его понимании относились не столько к "улучшению шоссейных дорог", как предполагал Н. Л. Бродский, сколько к тому времени, когда у нас наконец будут "раздвинуты" границы "благого просвещенья". Пессимистические прогнозы и горькие расчеты Пушкина относятся не к перспективе русского технического процветания, — картинубудущего он рисует бодро и уверенно, — а к его ожиданиям более широких прав, которые когда-нибудь, со временем получит у нас "просвещение" (Алексеев, с. 122). Тот же автор показывает, что стихи "Мосты чугунные чрез воды Повиснут звонкою дугой" (VI, 446) и "…под водой Пророем дерзостные своды" имеют реальное основание: "В первом номере "Московского телеграфа" за 1825 г. сообщалось: "Висячие мосты входят в общее употребление. В Петербурге сделан такой мост через Мойку. В Англии остров Англезей соединен с твердою землею таким мостом"<…>В Англии, сообщал тот же "Московский телеграф", ревностно "принялись<…>за подземную дорогу, которая будет прокопана под Темзою" (цит. соч., с. 126). 

Несмотря на ироническое начало и концовку, строфа, бесспорно, связана с размышлениямиПо роли технического прогресса в будущем России и представляет своеобразную утопию-миниатюру. 

 

XXXIV, 1 —Теперь у нас дороги плохи… — Тема дорог занимала в русской литературе еще с "Путешествия из Петербурга в Москву" Радищева особое место. Дороги были предметом постоянных забот администрации, на них в первую очередь обращали внимание во время ревизий и высокопоставленных посещений. Однако именно в их состоянии с предельной наглядностью обнаруживался принцип бюрократического управления: забота о внешнем, которое может привлечь внимание начальства, и полное равнодушие к сущности дела. Несмотря на огромные финансовые затраты ижертвы (при непрерывно разъезжавшем по России Александре I дорожная повинность превратилась в настоящее бедствие, причину разорения тысяч крестьян), дороги приводились в порядок "для начальства" и были в другое время в ужасном состоянии. Ср.: "Поехавши из Петербурга я воображал себе, что дорога была наилучшая. Таковою ее почитали все те, которые ездили по ней вслед Государя. Такова она была действительно, но на малое время" (Радищев, "Тосна"). 

XXXIVстрофа в стилистическом отношении построена на эффекте столкновения резко ощущаемых как контрастные лексических групп: европеизмов — «аппетит», «прейскурант» (показательно, что в черновом варианте «аппетит» выделен подчеркиванием как чужое слово) и антипоэтической бытовой лексики «клопы», «блохи», «колеи», «изба» и пр. Лексика второго рода вызвала протесты Ф. Булгарина в известной рецензии-доносе на седьмую главу: "Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии", писал Булгарин о "картине горшков и кастрюль et cetera" из XXXI строфы. И тут же: "Поэт уведомляет читателя, что:На станциях клопы да блохиЗаснуть минуты не дают"("Северная пчела", 1830, № 35) 

 

XXXV, 1–4 —За то зимы порой холодной… Дорога зимняя гладка. — См. с. 109–110. 

 

5—Автомедоны наши бойки… —Автомедон— возница Ахиллеса из "Илиады" Гомера, зд. (иронич.): извозчик, кучер. 

 

8—В глазах мелькают как забор. — ПримечаниеП: "Сравнение, заимствованное у К**, столь известного игривостию изображения. К… рассказывал, что будучи однажды послан курьером от князя Потемкина к императрице, он ехал так скоро, что шпага его, высунувшись концом из тележки, стучала по верстам, как по частоколу" (VI, 195).П,видимо, имеет в виду рассказы известного автора комедий и фантастических вымыслов А. Д. Копиева, хотя подобные же рассказы приписывались и другому известному "поэту лжи", князю Д. Е. Цицианову. О Цицианове его родственница А. О. Смирнова-Россет писала, что он "сделался известен" "привычкой лгать в роде Мюнхаузена" (Смирнова-Россет А. О. Автобиография. М., 1931, с. 27). Вяземский, вспоминая невероятные рассказы Цицианова, упоминает и о поездке его курьером от Екатерины к Потемкину (Вяземский, Старая записная книжка, с. 112). Рассказы эти, видимо, были известны иП.См. комментарий Б. Л. Модзалевского в кн.: Дневник Пушкина (1833–1835 гг.). М.-Пг., 1923, с. 291. 

 

14—Семь суток ехали оне. — См. с. 108. 

 

XXXVI, 5—Ах, братцы! как я был доволен… —Пвыехал из Михайловского в Псков в сопровождении фельдъегеря утром 5 сентября 1826 г. и 8 сентября прибыл в Москву. 

 

6-8—Когда церквей и колоколен… Открылся предо мною вдруг!— Подъезжающему к Москве в пушкинскую эпоху прежде всего бросались в глаза многочисленные церковные главы, придававшие городу неповторимый облик. В начале 1820-х гг. в Москве считалось 5 соборных церквей, приходских, кладбищенских и других православных — около 270 (в 1784 г. их было 325, но пожар 1812 г. привел к сокращению числа), иноверческих — 6. Кроме того, в черте города было расположено 22 монастыря, в каждом было по нескольку церквей (в таких, как Вознесенский, Симонов, Донской, Новодевичий — 6–8). (См.: "Альманах на 1826 для приезжающих в Москву…". М., 1825, с. 19–20). Столь же характерной чертой было обилие зелени. 

 

XXXVII, 2—Петровский замок… — Петровский дворец, выстроенный Казаковым в 1776 г. (нынешний вид — результат перестройки 1840 г.), находился в 3 верстах от Тверской заставы на Петербургском тракте ("Альманах на 1826 для приезжающих в Москву…", с. 33) и был местом остановки императора и его свиты при приезде из Петербурга. После отдыха следовал церемониальный въезд в Москву. "Дубрава", упомянутая в первом стихе, — роща вокруг дворца, оставшаяся со времен Петровского монастыря, на земле которого был выстроен дворец. 

Ларины въезжали в Москву по Петербургскому тракту. 

 

4-14—Напрасно ждал Наполеон… Глядел на грозный пламень он.— Войска Наполеона вошли в Москву через Дорогомиловскую заставу. У Камер-коллежского вала Наполеон тщетно ожидал депутации с ключами города. После того как пожар охватил весь город и пребывание в Кремле сделалось невозможным, Наполеон перенес свою резиденцию в Петровский дворец. 

 

XXXVIII, 1—Прощай, свидетель падшей славы… —Пназывает Петровский дворец свидетелем падшей славы Наполеона. Ф. Булгарин придрался к этому стиху и обвинилПв недостатке патриотизма: "Читатель ожидает восторга при воззрении на Кремль, на древние главы храмов Божиих; думает, что ему укажут славные памятники сего Славянского Рима — не тут-то было. Вот в каком виде представляется Москва воображению нашего поэта:Прощай, свидетель падшей (?) славы(????)"("Северная пчела", 1830, № 39). 

Вопросительными знаками Булгарин заставлял предположить, что выражение "падшая слава" относится к России. По условиям журнальной полемики 1830 г.Пне мог отвести в печати этого обвинения, высказанного к тому же не прямо, а в форме ядовитого намека. В защитуПэнергично выступала его приятельница E. M. Хитрово, слово которой, как родной дочери фельдмаршала М. И. Кутузова, имело в этом щекотливом вопросе особый вес. В письме (видимо, к редактору "Русского инвалида" А. Ф. Воейкову), она писала: "…размышления автора о Петровском замке были оценены<читателями. — Ю. Л.>как имеющие величайшее значение. И в самом деле, у какого русского не забьется сердце при чтении этих строк:Но не пошла Москва мояК нему с повинной головою" 

(Лотман Ю. М. Из истории полемики вокруг седьмой главы "Евгения Онегина". — Пушкин, Временник, 1962, 1963, с. 57). 

 

Маршрут движения Лариных по Москве см. с. 68. 

 

3-4— …Уже столпы заставы 

Белеют… 

При въезде в город проезжающие должны были задержаться у заставы, состоявшей из шлагбаума и будки часового, где записывались их имена и надобность, по которой они приехали. Ларины въезжали через Тверскую заставу (на Петербургской дороге), которая находилась в районе нынешнего Белорусского вокзала. Во время их приезда в Москву на этом месте уже строилась Триумфальная арка (в память прибытия победоносной гвардии; гвардия прибыла из Франции в Петербург морем, а позже — триумфальным шествием в Москву), далеко еще не законченная.Столпы заставы— видимо, колонны Триумфальной арки. В настоящее время Триумфальная арка перенесена на Кутузовский (бывш. Дорогомиловский) проспект. 


Страница 24 из 32:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23  [24]  25   26   27   28   29   30   31   32   Вперед 

Авторам Читателям Контакты