Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

XVIII, 1–8 —И, полно, Таня! В эти лета… — Романтически настроенная барышня, какой рисуется Татьяна в третьей главе, и няня — немолодая крепостная женщина — говорят на разных языках и, употребляя одни и те же слова, вкладывают в них принципиально различное содержание. Употребляя слово «любовь» ("Была ты влюблена тогда?" —XVII, 14).Татьяна имеет в виду романтическое чувство девушки к ее избраннику. Няня же, как и большинство крестьянских девушек той поры, вышедшая замуж 13 лет по приказу, конечно, ни о какой любви до брака не думала. Любовь для нее — это запретное чувство молодой женщины к другому мужчине (как в "Тихоне и Маланье" Л. Толстого; этим объясняется выражение:Мы не слыхали про любовь;А то бы согнала со светаМеня покойница свекровь). 

Беседовать же о том, что составляет тему женских разговоров, с девушкой (тем более с барышней), неприлично, и няня обрывает разговор ("И, полно, Таня!"). Ситуацию социального и языкового конфликта в данном случаеПостро ощущал и подчеркнул его в другом тексте: "Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли вышла она замуж? "По страсти, — отвечала старуха, — я было заупрямилась, да староста грозился меня высечь". — Таковые страсти обыкновенны" (XI, 255–256; ср. также: VI, 536). Каламбурное использование двух значений слова «страсть» проясняет аналогичную, хотя и значительно более тонкую игру с семантикой слова «любовь» в различных социальных диалектах.Писпользует здесь известный анекдот того времени. Ср.: "Не решился женить людей по страсти. Прошу моих читателей прочесть в одной маленькой комедии гр. Соллогуба<имеется в виду водевиль Соллогуба "Сотрудники, или Чужим добром не наживешься". — Ю. Л.>ответ одного старосты сентиментальной помещице. 

Молодая элегантная дама, воспитанная в Смольном или Екатерининском институте и только что вышедшая замуж по страсти, жила то в Петербурге, то за границей и приехала в первый раз в свое собственное оброчное имение<…>и расспрашивала с любопытством молодых, любят ли они нежно своих мужей; те, разумеется, захихикали и стыдливо закрывали лица руками; ответа от них она не добилась. "Не правда ли, — обратилась она тогда к старосте, они выходят все по любви?" — "То-есть как это по любви?" — "Ну, коли ты не понимаешь, разумеется, по страсти". — "Вестимо дело, сударыня, по страсти: иную коли не пристрастишь, ни за что не пойдет, хоть кол на голове теши, охота ли ей будет выходить за вдового" (Свербеев Д. Н. Записки. М., 1899, т. 2, с. 40–41). 

В водевиле В. А. Соллогуба на вопрос романтической помещицы, "по страсти" ли выходят замуж ее крестьянки, староста отвечает: "Да вы, сударыня, сумлеваться не извольте. Вот хоша моя хозяйка, тоже шла за меня по страсти. Отец приневолил, высечь хотел" (Соллогуб В. А. Соч. СПб., 1855, с. 433). Таким образом,Попирается на весьма распространенный анекдот той эпохи. 

 

8—А было мне тринадцать лет. — "Законное положение для крестьян весьма порядочно сделано — женщине тринадцать лет, а мужчине пятнадцать к бракосочетанию положено, чрез что они по молодым своим летам, ввыкнув, во-первых, друг ко другу, а во-вторых, к своим родителям, будут иметь прямую любовь со страхом и послушанием" (Друковцев С. В. Экономический календарь… 1780, с. 125). 

Для понимания этических оттенков разговора Татьяны с няней необходимо учитывать принципиальное различие в структуре крестьянской и дворянской женской морали той поры. В дворянском быту «падение» девушки до свадьбы равносильно гибели, а адюльтер замужней дамы — явление практически легализованное; крестьянская этика позволяла относительную свободу поведения девушки до свадьбы, но измену замужней женщины рассматривала как тягчайший грех[33].Каждая из собеседниц говорит о запретной и «погибельной» любви, понимая ее совершенно различно. 

Упоминание того, что "Ваня моложе был" (6–7) своей невесты, указывает на одно из злоупотреблений крепостничества. Ср. в "Истории села Горюхина": "Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение 4 или 5 лет. После чего мужья уже начинали бить жен" (VIII, I, 136). 

 

13—Мне с плачем косу расплели… — Девушка носила одну косу. Перед венчанием — до того как отправляться в церковь или в самой церкви — подружки переплетают ей волосы в две косы, которые замужние женщины на улице или при незнакомых людях носят всегда покрытыми. "По приезде в церковь сватья на паперти расплетает косу невесты, а чтобы волосы не рассыпались поплечам, у самого затылка связывают их лентою" (Зеленин Д. К. Описание рукописей ученого архива имп. Русского географического общества, вып. I. Пг., 1914, с. 26). 

 

XIX, 9—Дай окроплю святой водою… —Святая вода (агиасма) "называется вода, по чину церковному освященная, а особливо в день Богоявления Господня, то есть 6-го Генваря" (Алексеев Петр. Церковный словарь, ч. I. СПб., 1817,с. 5). Святой воде в народной медицине приписывается целительная сила от различных болезней и от «сглаза». При всей культурно-исторической разнице народное представление о любви как дьявольском наваждении и "британской музы небылицы", видящие в ней проявление инфернальных сил, типологически родственны. Это позволит фольклорному и романтическому началам слиться во сне Татьяны. 

 

XXII, 10—О с т а в ь  н а д е ж д у  н а в с е г д а. — ПримечаниеП: "Lasciate ogni speranza voi ch'entrate.Скромный автор наш перевел только первую половину славного стиха" (VI, 193). 9-й стих третьей песни "Ада" Данте Алигьери: "Оставь надежду всяк сюда входящий".Скромный автор— см. с. 138.Славныйзд.: известный.Пмного читал по-итальянски и знал поэму Данте в подлиннике (см.: Розанов M. H. Пушкин и Данте. — Пушкин и его современники, вып. XXXVII. Л., 1928; Берков П. Н. Пушкин и итальянская культура, Annali, sezione slava, XIII. Napoli, 1970). Однако процитированный им стих "надпись ада" — он, конечно, знал еще прежде как крылатое ("славное") выражение. Так, например, Вяземский писал С. Тургеневу в 1820 г.: "И до сей поры адская надпись Данта блестит еще в полном сиянии на заставе петербургской" (Остафьевский архив, т. П. СПб., 1899, с. 40). Ср. афоризм Шамфора: "Терпеть не могу женщин непогрешимых, чуждых людским слабостям, говорил М*. 

— Мне все время мерещится, что у них на лбу, как на вратах дантова ада, начертан девиз проклятых душ: Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate" (Шамфор. Максимы и мысли. Характеры и анекдоты. М.-Л., 1966, с. 217). Ср. вEO (III, XXII, 1-10). 

 

XXV, 1-14— Строфа содержит отзвуки знакомства П со стихотворением "Рука" Э. Парни. В стихотворении Парни противопоставляются кокетка и искренняя возлюбленная, котораяНе говорит: "СопротивленьеЖелания воспламенит,Восторг мгновенный утомит,Итак — отложим наслажденье".В душе кокетки записнойТак пламень лживый рассуждает,Но нежная любовь пылаетИ отдается всей душой… 

 

XXVI, 5—Она по-русски плохо знала… — Татьяна, конечно, владела бытовой русской речью, а также, с детства заучив молитвы и посещая церковь, имела определенный навык понимания торжественных церковных текстов. Она не владела письменным стилем и не могла свободно выражать в письме те оттенки чувств, для которых по-французски находила готовые, устоявшиеся формы. Любовное письмо требовало слога более книжного, чем устная речь ("Доныне дамская любовь Не изъяснялася по-русски" —XXVI, 11–12),и менее книжного, более сниженного, чем язык церковных текстов ("Доныне гордый наш язык К почтовой прозе не привык" —XXVI, 13–14).Ср.: "Истинных писателей было у нас еще так мало, что они<…>не успели обогатить слов тонкими идеями; не показали, как надобно выражать приятно некоторые, даже обыкновенные мысли. Русский кандидат авторства, недовольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски! Милые женщины, которых надлежало бы только подслушивать, чтобы украсить роман или комедию любезными, счастливыми выражениями, пленяют нас нерусскими фразами" (Карамзин, 2, 185). С диаметрально противоположных языковых позиций А. С. Кайсаров в начале 1810-х гг. также отмечал наличие в русском языке вакуума между просторечием и высокой церковной речью, заполняемого употреблением иностранных языков: "Мы рассуждаем по-немецки, мы шутим по-французски, а по-русски только молимся Богу или ругаем наших служителей" (Чтения в имп. Обществе истории и древностей российских… М., 1858, июнь—сентябрь, кн. III, ч. V, с. 143). Ср. высказываниеП,хронологически совпадающее со временем работы над третьей главой: "…проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны" (XI, 21). Развивающееся здесь и далее противопоставление наивной, «неученой» (и потому пишущей по-французски) героини «ученым» дамам, изъясняющимся по-русски (звучащее в настоящее время парадоксально), может быть объяснено сопоставлением с известной, конечно,Пкомедией А. Д. Копиева "Обращенный мизантроп, или Лебедянская ярмонка", где появляется наивная до дикости, но искренняя и чистая душой героиня, которая пересыпает свою речь французскими выражениями, но любит Русь больше, чем ученые и правильно говорящие по-русски светские дамы. "Узнав ее, долго испытывал я, не от природного ли недостатка в уме происходили странности, которые я в обращении ее находил; увидел, наконец, к беспримерному удовольствию моему, что ежели она худо говорила по-русски,то от редкого обращения с теми, кто хорошо по-русски говорят, а не от ненависти к своему языку, чем заражены по большей части такие, кто русской язык знают хорошо; ежели она не умеет скрыть ни радости, ни печали, это происходило от того, что она скрывать чувств своих не училась", "я нашел в ней чувствительность, чистосердечие, благородную душу" (Русская комедия и комическая опера XVIII в. М.-Л., 1950, с. 503 и 523). 

В дальнейшемПуточнил формулу "по-русски плохо знала" именно как указание на невладение письменной формой речи и книжной традицией. Ср. характеристику Полины и полемическое рассуждение в "Рославлеве": "Полина чрезвычайно много читала, и без всякого разбора. Ключ от библиотеки отца ее был у ней. Библиотека большею частию состояла из сочинений писателей XVIII века. Французская словесность, от Монтескье до романов Кребильйона, была ей знакома. Руссо знала она наизусть. В библиотеке не было ни одной русской книги, кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала. Она сказывала мне, что с трудом разбирала русскую печать, и вероятно ничего по-русски не читала, не исключая и стишков, поднесенных ей Московскими стихотворцами. 

Здесь позволю себе маленькое отступление. Вот уже, слава богу, лет тридцать как бранят нас бедных за то, что мы по-русски не читаем, и не умеем (будто бы) изъясняться на отечественном языке<…>Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски; но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограничена. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же ото всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только "Историю Карамзина"; первые два или три романа появились два или три года назад: между тем как во Франции, Англии и Германии книги одна другой замечательнее следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов; а если и видим, то воля ваша, я все-таки предпочитаю оригиналы. Журналы наши занимательны для наших литераторов. Мы принуждены все, известия и понятия, черпать из книг иностранных; таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере, все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые известные наши литераторы" (VIII, 1, 150). Текст написан от лица девушки — героини романа. 

Ср. в "Былом и думах" Герцена: "…политические новости мой отец читал во французском тексте, находя русский неясным" (ч. I, гл. V). 

Однако в дальнейшем творчествеПвозможно было и другое раскрытие женского персонажа, связанного с Татьяной, — образа романтической провинциальной барышни. Она могла превратиться в заинтересованную участницу литературных споров, читательницу журналов. Ср. в "Романе в письмах": "Маша хорошо знает русскую литературу — вообще здесь более занимаются словесностию, чем в Петербурге. Здесь получают журналы, принимают живое участие в их перебранке, попеременно верят обеим стор<онам>,сердятся за любимого писателя, если он раскритикован. Теперь я понимаю, за что В*<яземский>и П*<ушкин>так любят уездных барышень. Они их истинная публика" (VIII, 1, 50). 

Полина из "Рославлева" и Маша из "Романа в письмах" раскрывают две возможные тенденции, потенциально скрытые в характеристике Татьяны. 

 

XXVII, 4—С  Б л а г о н а м е р е н н ы м  в руках… — ПримечаниеП: "Журнал, некогда издаваемый покойным А. Измайловым довольно неисправно. Издатель однажды печатно извинялся перед публикою тем, что он на праздниках гулял" (VI, 193). Специфическое употреблениеПслова «благонамеренный» см. XIV, 26.  И з м а й л о в  Александр Ефимьевич (1779–1831) — поэт-сатирик и журналист. ОтношениеПк нему было ироническим, издававшийся им с 1818 по 1826 гг. журнал "Благонамеренный" был мишенью насмешек Пушкина, Дельвига, Баратынского и Вяземского. 

 

XXVIII, 2—Иль при разъезде на крыльце… — По свидетельству Вяземского, в одной из редакций было: "Иль у Шишкова на крыльце" ("Русский архив", 1887, декабрь, с. 577). Если эти сведения достоверны, то, возможно, имеется в виду поэтесса Анна Петровна  Б у н и н а (1774–1828), почетный член "Беседы любителей русского слова". Приверженность ее принципам и личности Шишкова (см. с. 352) неоднократно осмеивалась арзамасцами. 

 

3-4—С семинаристом в желтой шале… — "Семинарист в желтой шале"и "академик в чепце" — ученые женщины. 

 

XXIX, 1–2 —Неправильный, небрежный лепет… — "Язык щеголей" — светский, и в особенности дамский, жаргон — отличался особой артикуляцией, небрежной и нечеткой. Ср. портрет "модной девицы": "С приятностию умеющая махаться веером и помощию оного знающая искусно развевать и разбрасывать волосы,по моде несколько картавящая и пришептывающая язычком<курс. мой — Ю. Л.>,прищуривающая томные свои глазки и имеющая привлекательную улыбку" ("Сатирический вестник…"<Н. Страхов>,ч. IV., изд. 2-е. М., 1795, с. 102). 

 

6—Мне галлицизмы будут милы… — Стих имеет эпатирующий характер: апология галлицизмов звучала в печати в достаточной мере вызывающе. Показательно, что, хотя галлицизмы, в особенности в качестве модели для образования фразеологизмов русского языка, активно воздействовали на русские языковые процессы, и шишковисты, и карамзинисты предпочитали обвинять друг друга в их употреблении. Характерны слова П. И. Макарова: "Антагонисты новой школы, которые без дондеже и бяху не могут жить, как рыба без воды, охотно позволяютгаллицизмы…" ("Московский Меркурий". М., 1803, с. 123). Одновременно дляПисключительно важно противопоставить воспроизведение в искусстве живых «неправильностей» разговорного языка литературе, ориентирующейся на условную правильность письменных норм речи. 

 

8—Как Богдановича стихи. —БогдановичИпполит Федорович (1743–1803) — поэт, автор стихотворной сказки "Душенька", основанной на мифе об Амуре и Психее. Пропаганда Богдановича, в котором видели основоположника русской "легкой поэзии", имела для карамзинистов принципиальный характер. "Богданович первый на русском языке играл воображением в легких стихах", писал Карамзин в 1803 г. (Карамзин, 2, 222); "Стихотворная повесть Богдановича, первый и прелестный цветок легкой Поэзии на языке нашем, ознаменованный истинным и великим талантом…" (Батюшков. Соч. Л., 1934, с. 364). В духе статьи Карамзина и восторженные оценки "Душеньки" Богдановича в лицейском стихотворенииП "Городок" (1815). Однако внимательное рассмотрение стиха позволяет видеть в нем не только продолжение карамзинской традиции, но и скрытую полемику с ней: карамзинистыпрославляли Богдановича как создателя нормы легкой поэтической речи, возводя его стих в образец правильности, —Пценит в нем его ошибки против языка, которые, вопреки намерениям самого Богдановича вносили в его поэзию непосредственное обаяние устной речи. Стихи Богдановича дляП— документ эпохи, а не художественный образец. 

 

13-14—Я знаю: нежного Парни 

Перо не в моде в наши дни. 

Намек на слова Кюхельбекера в статье "О направлении нашей поэзии…": "Батюшков взял себе в образец двух пигмеев французской словесности — Парни и Мильвуа" (Кюхельбекер, с. 455). Отклик написан по горячим следам: том "Мнемозины", в котором была опубликована статья Кюхельбекера (1824, ч. II), вышел в свет 9 июня.Пимел его в руках уже, по крайней мере, в первых числах декабря (см. XIII, 126), когда заканчивал третью главу.ПарниЭварист, см. с. 129.Пздесь имеет в виду элегии Парни. 

 

XXX, I—Певец Пиров и грусти томной… — Евгений Абрамович  Б а р а т ы н с к и й (1800–1844), один из наиболее выдающихся поэтов пушкинской эпохи. В период создания третьей главы поэтическая карьера Баратынского еще только начиналась и он воспринимался как поэт-элегик, а также как автор двух поэм: шутливой "Пиры" и романтико-психологической "Эда", в которой он показал себя тонким мастером психологического анализа. 

 

10—Но посреди печальных скал… — Реминисценция из стихотворения Баратынского "Финляндия":Громады вечных скал, гранитные пустыни,Вы дали страннику убежище и кров!(Баратынский, II, 105). 

 

12—Один, под финским небосклоном… — Намек на то, что Баратынский вынужден был в это время служить унтер-офицером в Нейшлотском пехотном полку в Финляндии. Находясь в Пажеском корпусе, Баратынский совершил непростительную шалость, за которую был сурово наказан: ему была запрещена всякая военная служба, кроме как в чине рядового. Жуковский и литературные друзья Баратынского стремились возбудить общественное сочувствие к опальному поэту. Такой же смысл имел и намек вEO. 

 

XXXI— Назвав два «ложных адреса» для характеристики образцов стиля письма Татьяны к Онегину (Парни и Баратынский),Ппредлагает читателю третью версию: письмо Татьяны характеризуется теперь как подлинный документ, вмонтированный в роман. По авторитетному свидетельству Вяземского, подтверждение которому можно видеть в черновом прозаическом наброске текста письма, поэт вначале стремился к столь далеко идущей имитации «человеческого документа»; что предполагал "написать письмо прозою, думал даже написать его по-французски" (Вяземский П. А. Полн. собр. соч., т. II. СПб., 1879, с. 23). Но и включив письмо Татьяныв своем «пересказе»,Пдал его текст вне обычной строфической структуры романа, выделив тем самым его инородность на общем фоне повествования. 

 

13—Или разыгранный Фрейшиц… —Фрейшиц— "Фрейшютц" ("Вольный стрелок") (1820) — опера К. Вебера (1786–1826), в период создания главы была популярной новинкой. 

 

Письмо Татьяны к Онегину 

Прямое указаниеПна французский оригинал вызывало разноречивые суждения исследователей. В. В. Виноградов склонен был видеть в этом утверждении мистификациюП: "Ведь язык письма Татьяны, вопреки предварительным извинениям автора, — русский, непереводной. Он не предполагает стоящего за ним французского текста" (ВиноградовВ. Язык Пушкина. М.-Л., 1935, с. 222). Близок к такому пониманию и С. Г. Бочаров, предлагающий такое понимание: "Пушкинское письмо Татьяны — "мифический перевод" с "чудесногоподлинника" — сердца Татьяны" (Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина. Очерки. М., 1974, с. 78–79). Однако подобная постановка вопроса не отменяет того, что текст письма Татьяны представляет собой цепь реминисценций в первую очередь из текстов французской литературы. Параллели эти очевидны и много раз указывались (Сиповский В. В. Татьяна, Онегин, Ленский. — "Русская старина", 1899, май; Сержан Л. С. Элегия М. Деборд-Вальмор — один из источников письма Татьяны к Онегину. — "Изв. АН СССР. Серия лит. и яз.", 1974, т. 33, № 6). Целый ряд фразеологических клише восходит к "Новой Элоизе" Руссо: "То воля неба; я твоя" — "un ?ternel arr?t du ciel nous destina l'un pour l'autre" (part. I, lettre XXVI). 

Сопоставление это тем более убедительно, что, как отметил Набоков, именно в этом месте и в письме Татьяны, и в письме Сен-Пре происходит смена «вы» на «ты» (правда, стилистический эффект такой смены в русском и французском текстах не адекватен). Целый ряд фразеологических параллелей можно найти и в других письмах романа Руссо. Л. С. Сержан высказал предположение, что основным источником письма Татьяны является элегия Марселины Деборд-Вальмоp (1786–1859) — второстепенной французской поэтессы, сборник стихотворений которой вышел в 1819 г. и потом несколько раз переиздавался (эту же параллель, но в значительно более сдержанной форме и не делая столь далекоидущих выводов, указал Набоков). Причину обращенияПк элегии французской поэтессы исследователь видит в том, что "в этих стихах наш поэт нашел, очевидно, то, что он так ценил в творчестве А. Шенье<…>:изумительную, неподдельную  и с к р е н н о с т ь" (разрядка Л. С. Сержана, ук. соч., с. 545). Текст элегии Деборд-Вальмор, действительно, имеет ряд точек соприкосновения с письмом Татьяны, позволяющих утверждать, что он был известенПи был у него на памяти во время работы над «письмом». Однако выводы Л. С. Сержана представляются весьма преувеличенными. Элегия Деборд-Вальмор — своеобразный наборштампов (что, конечно, не отменяет субъективной искренности поэтессы, которую акцентирует исследователь, рассказывая о ее трагической биографии, а лишь вытекает из размера ее дарования), и ряд сходных поэтических формул мог восходить уПи к другим источникам. Приведем пример: одно из наиболее разительных, по мнению Сержана, сопоставлений — конец второй строфы элегии и стихи вEO.Au fond de ce regard ton nom se r?v?la,Et sans le d?mander j'avais dis: "Le voil?". 

"Почти одинаково словесно и «сценически» дано описание первой встречи ("Ты чуть вошел…" и т. д.): узнавание, смятение и, наконец, одно и то же восклицание — "Вот он!"; ср. стихи 9-16. Эти слова невольно приводят на память знакомые строки: "И дождалась… Открылись очи; Она сказала:это он!" (Сержан Л. С., цит. соч., с. 543). Ср., однако, параллель в тексте Карамзина, написанном более чем за четверть века до публикации элегии: "Наталья в одну секунду вся закраснелась, и сердце ее, затрепетав сильно, сказало ей:вот он!" (Карамзин, 1, 632).Ппотому и обратился к элегии Деборд-Вальмор, что это были: 1) женские стихи, 2) стихи, в достаточной мере лишенные индивидуальности, могущие служить прообразом письма деревенской "мечтательницы нежной", напитанной фразами из бесчисленных романов. Однако преувеличивать значение этого источника нет оснований. 

Обилие литературных общих мест в письме Татьяны не бросает тени на ее искренность, подобно тому как то, что она, "воображаясь героиней своих возлюбленных творцов", присваивает себе "чужой восторг, чужую грусть" и строит свою любовь по литературным образцам "Клариссы, Юлии, Дельфины", не делает ее чувство менее искренним и непосредственным. Для романтического сознания реальностью становились лишь те чувства, которые можно было сопоставить с литературными образцами. Это не мешало романтикам искренне любить, страдать и погибать, "воображаясь" Вертерами или Брутами. 

58-59—Кто ты, мой ангел ли хранитель… — Перенося в жизнь привычную для нее поэтику романов, Татьяна предполагает лишь две возможные разгадки характера Онегина: ангел-хранитель — Грандисон — или коварный искуситель Ловелас. В первом случае, как ей кажется, сюжет ее жизни должен развертываться идиллически, во втором — ее ждет, по поэтике романов, неизбежная гибель ("Погибну", Таня говорит, "Но гибель от него любезна" —VI, III, 11–12).Этим определяется и подчеркнуто книжное понимание ею поведения героя: "Блистая взорами, Евгений Стоит подобно грозной тени…" (III, XLI, 5–6).Характерно, что и романтик Ленский будет воспринимать поведение людей сквозь призму того же сценария — "хранитель — искуситель":Он мыслит: "Буду ей спаситель.Не потерплю, чтоб развратительОгнем и вздохов и похвалМладое сердце искушал"(VI, XV. XVI. XVII, 5–8). 

Автор чужд такому осмыслению своего героя: Онегин не оказывается соблазнителем — степень его демонической опасности Татьяной преувеличена:Вы согласитесь, мой читатель,Что очень мило поступилС печальной Таней наш приятель;Не в первый раз он тут явилДуши прямое благородство…(IV, XVIII, 1–5). 

Но он и не положительный герой романов XVIII века:Но наш герой, кто б ни был он,Уж верно был не Грандисон(III, X, 13–14). 


Страница 17 из 32:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16  [17]  18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Вперед 

Авторам Читателям Контакты