Главная
Каталог книг
Российская Демократическая Партия "ЯБЛОКО"
образование


Оглавление
Афанасьев Николаевич - Поэтические воззрения славян на природу
Григорий Амелин - Лекции по философии литературы
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Миры и столкновенья Осипа Мандельштама
Григорий Амелин, Валентина Мордерер - Письма о русской поэзии
Литературный текст: проблемы и методы исследования. Мотив вина в литературе
Тарас Бурмистров - Россия и Запад
Нора Галь - Слово живое и мертвое
Петр Вайль, Александр Генис - Родная Речь. Уроки Изящной Словесности
Евгений Клюев - Между двух стульев
Лотман Юрий - Комментарий к роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин"
Лотман Ю.М. - Структура художественного текста
Ю. M. Лотман - Беседы о русской культуре
Лотман Ю.М. - О поэтах и поэзии: анализ поэтического текста
Милн Алан Александр - Дом в медвежьем углу
Сарнов Бенедикт - Занимательное литературоведение, или Новые похождения знакомых героев
Петр Вайль - Гений места
Борис Владимирский - Венок сюжетов
Арсений Рутько - У зеленой колыбели

 

14—Но и Дидло мне надоел. — Прим.П: "Черта охлажденного чувства, достойная Чальд-Гарольда. Балеты г. Дидло исполнены живости воображения и прелести необыкновенной. Один из наших романтических писателей находил в них гораздо более Поэзии, нежели во всей французской литературе" (VI, 191). "Один из наших романтических писателей", — вероятно, сам Пушкин (в черновых вариантах: "А. П.", "Сам П. говаривал" — VI, 529). СтремлениеПв примечаниях занять позицию внешнюю по отношению к самому себе — автору «Онегина» — примечательно. 

 

XXII, 3–4 —Еще усталые лакеи 

На шубах у подъезда спят… 

Театры начала XIX в. не имели гардеробов, верхнее платье сторожили лакеи. 

 

11-12—И кучера, вокруг огней… — "Нередко бывали случаи, что ожидавшие выхода господ из театра или с бала маленькие форейторы замерзали во время больших морозов, число отмороженных пальцев на руках и ногах у кучеров не считалось" (Северцев Г. Т. Петербург в XIX веке. — "Историч. вестник", 1903, май, с. 625). 

 

XXIII, 6—Торгует Лондон щепетильный… 

Щепетильный (неологизм В. Лукина) зд.: "Связанный с торговлей галантерейными, парфюмерными товарами" (Словарь языка Пушкина, IV, с. 997). 

 

XXIII–XXIV — Кабинет Онегина описан в традициях сатиры XVIII в. против щеголей (Лукин, Новиков, Страхов и др.), но включает и отзвуки одновременно иронического и сочувственного изображения быта щеголя в стихотворении Вольтера "Светский человек". Вольтер, в противоположность Руссо, видит в роскоши положительный результат успехов цивилизации. 

 

XXIV, 4—Духи в граненом хрустале… — Духи в начале XIX в. были модной новинкой. "Духи вошли в употребление у нас только в конце прошедшего<XVIII. — Ю. Л.>столетия" (Пыляев М. И. Старое житье. Очерки и рассказы. СПб., 1892, с. 80–81). 

 

9-14—Руссо… В сем случае совсем не прав. — Стихи дополняют стилистический конфликт предшествующего текста идеологическим: вводится резкое высказывание Руссо против моды (с приведением в примечаниях цитаты из «Исповеди» Руссо в подлиннике). Сталкиваются две резко противоположные оценки Руссо: "Защитник вольности и прав" и "Красноречивый сумасброд" — "un charlatan d?clamateur" из эпилога "Гражданской войны в Женеве" Вольтера.РуссоЖан-Жак (1712–1778) — французский писатель и философ. Произведения Руссо были известныПуже в Лицее, однако на юге под воздействием споров с друзьями-декабристами он снова перечел его основные трактаты. Об отношенииПк Руссо см.: Лотман Ю. М. Руссо и русская культура XVIII — нач. XIX века. — В кн.: Руссо Жан-Жак. Трактаты. М., 1969, с. 590–598.ГриммМельхиор (1723–1807) — писатель из круга энциклопедистов.Пцитирует в примечаниях следующий отрывок: "Все знали, что он белится; я сперва не верил этому, но потом поверил — не только потому, что цвет лица у него стал лучше и что я сам видел чашки с белилами на его туалете, но и потому, что, войдя однажды утром к нему в комнату, застал его за чисткой ногтей особой щеточкой, и он с гордостью продолжал это занятие при мне. Я решил, что человек, способный проводить каждое утро по два часа за чисткой ногтей, может также посвящать несколько минут на то, чтобы покрывать свою кожу белилами" (Руссо Жан-Жак. Избр. соч., т. III. М., 1961, с. 407–408). ПервоначальноПписал:Во всей Европе в наше времяМежду воспитанных людейНе почитается за бремяОтделка нежная ногтей(VI, 234). 

Утверждение, что "[поэт] и либерал задорный" (там же) могут одновременно быть и франтами, смягчало степень сатиры, вводя возможность иной оценки. 

 

XXV, 5—Второй Чадаев, мой Евгений… — До этой строфыПочень осторожно вводил Онегина в свое биографическое окружение ("Не мог он ямба от хорея, Как мы ни бились, отличить" (I, VII, 3–4); "…уверен, Что там уж ждет его Каверин" (I, XVI, 5–6).Здесь впервые такое сближение осуществляется прямо, причем по вызвавшему споры в кругу «либералистов» вопросу о возможности совместить черты "дельного человека" (слова «дельный» и «дело» в лексике членов тайных обществ имели специфическое, политически окрашенное значение) и денди. Необходимо учитывать, с каким пиететом произносилПв это время имя Чаадаева.ЧаадаевПетр Яковлевич (1794–1856) общественный деятель, философ.Ппознакомился с ним в 1816 г., когда Чаадаев с гусарским полком стоял в Царском Селе. Чаадаев оказал огромное влияние на формирование воззренийПи в 1817–1820 гг. был одним из высших авторитетов для поэта. Чаадаев был известен не только свободолюбием, независимостью суждений, рыцарской щепетильностью в вопросах чести, но и утонченным аристократизмом и щегольством в одежде. Близко знавший Чаадаева М. Жихарев писал, что "искусство одеваться Чаадаев возвел почти на степень исторического значения" (Жихарев М. П. Я. Чаадаев. — "Вестник Европы", 1871, июль, с. 183). 

 

11-12—И из уборной выходил 

Подобный ветреной Венере… 

Уборная— "комната, в которой одеваются, наряжаются" (Словарь языка Пушкина, IV, 625);Венера (древнеримск.) — богиня любви. 

 

XXVI, 7–8 —Но  п а н т а л о н ы,  ф р а к,  ж и л е т, 

Всех этих слов на русском нет… 

Протесты против "европейской одежды"Пмог слышать в кругу «архаистов» (ср. в "Горе от ума" о фраке:"Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,Рассудку вопреки, наперекор стихиям"(III, 22). 

Пмогли быть известны и рассуждения Пестеля, предлагавшего при реформе военной одежды принять за образец древнерусское платье: "Что касается до красоты одежды, то русское платье может служить тому примером". Интересна лексика, которую использует при этом Пестель: "Кафтаны и зеленыя длинныя Штаны (Панталоны)" (Восстание декабристов. Документы, т. VII. М., 1958, с. 255). Из контекста очевидно, что Пестель в собственной речи пользуется общераспространенным словом «панталоны», но считает его подлежащим замене на коренное русское (как он, например, предлагал заменить «сабля» на «рубня» и «пика» на «тыкня» — там же, с. 409). 

Панталоны, фрак, жилетв начале XIX века относились к сравнительно новым видам одежды, терминология и функциональное употребление которых еще не установилось. Фрак являлся первоначальноодеждой для верховой езды. Превращение его в одежду для салона связывалось с англоманией и "модной наглостью" английских денди. Целую науку и одновременно поэзию, посвященную теме "фрак джентльмена", находим в «Пелэме» Бульвер-Литтона (глава XXXII). С распространением на континенте английских мод фрак завоевал признание. 

Форма и название нижней части мужского костюма также находились в становлении. Французский язык и культурная традиция создали утвердившееся противопоставление коротких штанов, застегивавшихся ниже колен (culotte), и длинных, получивших название от костюма комического персонажа итальянской сцены Панталоне. Первые являлись дворянской одеждой, вторые принадлежали костюму человека из третьего сословия. Социальная значимость этих деталей была столь велика, что люди восставшей улицы эпохивеликой французской революции получили кличку «санкюлоты» — "не носящие дворянских коротких штанишек". Эта социальная символика была совершенно чужда и русской системе одежды, и русскому языку. Не случайно «санкюлот» было в русском языке XVIII в. заменено калькой «бесштанник», что осмыслялось как "бедняк, не имеющий штанов вообще" (ср. рассказанный Растопчиным Вяземскому анекдот о том, как русский дипломат 1790-х гг., когда правительство потребовало писать исключительно по-русски, вместо les auberges abondent en sans-culottes (гостиницы переполнены санкюлотами), доносил: "Гостиницы гобзят бесштанниками" (см.: Вяземский, Старая записная книжка, с. 102). Культурная причина этой языковой коллизии была в следующем: во Франции короткие штаны были единственно возможной придворной и светской одеждой для мужчины XVIII в. Военные, которые отнюдь не составляли основной массы французского дворянства, появлялись в Версале лишь в придворных костюмах. В России дворянство почти поголовно было военным сословием, что придавало военной форме высокий авторитет: она допускалась и на бал, и во дворец. Русская же военная форма в конце XVIII в. включала в себя длинные шаровары (или, на разных исторических поворотах, узкие немецкие, но непременно длинные штаны), которые заправлялись в сапоги. И хотя в особо церемониальных случаях и военным приходилось надевать culotte, чулки и башмаки, но в принципе длинные панталоны при высоких сапогах никого не шокировали. 

Подобно тому как culotte и заправленные в сапоги панталоны, отличаясь в церемониальном отношении, в равной мере были одеждой русского дворянина, лексика русского языка не делала различия между этими видами одежды. И те, и другие назывались «штаны». Добавление «короткие» или «длинные» было факультативным. Приведем пример случая употребления слов «штаны» и «панталоны» как синонимов — эпиграмму на изменение одежды военных при Александре I:Хотел издать Ликурговы законы,И что же издал он? Лишь кант на панталоны!Желали прав они — права им и даны:Из узких сделаны широкие штаны(Русская эпиграмма второй половины XVII — начала XX вв. Л., 1975, с. 825, 425). 

Зато когда появилась мода на длинные панталоны навыпуск, они возбудили протест, как п р о с т о н а р о д н а я одежда. Русским названием, достаточно ясным в своей социальной определенности, сделалось для них не «штаны», а «портки». 

Обычная одежда светского франта в конце 1810-х гг. состояла "в благоустроенном туалете, во фраках, в панталонах под высокие сапоги с кисточками, т. е. гусарские или, как назывались они по-французски, ? la Souwaroff". Отчаянные франты "позволяли себе сапоги с желтыми отворотами" (Свербеев Д. Н. Записки, т. I. М., 1899, с. 265). Однако в 1819 г., т. е. именно во время действия первой главыEO,франты начали носить белые панталоны навыпуск, что казалось чудовищным неприличием — утверждением простонародных «портков» в качестве нормы светской одежды. Так, молодой Свербеев, появившись в это время на вечере у старухи Перекусихиной в "белых как снег" панталонах навыпуск, "которые более уже месяца принято было носить в первых петербургских домах", вызвал гнев хозяйки: "Я начал было робко объяснять историю нововведения белых панталон, она не дала мне договорить: "Не у меня только, не у меня! Ко мне, слава Богу, никто еще в портках не входит!" (там же, с. 266). Белые панталоны навыпуск именует портками и Вяземский: "Что слышно<…>о белых панталонах? — спрашивает он А. И. Тургенева<в 1821 г. это все еще новинка, и он заказывает их в Петербурге. — Ю. Л.>.<…>Я хлопочу о портках" (Остафьевский архив, т. II. СПб., 1899, с. 210). Известно высказывание Вяземского, также подчеркивающее, что панталоны в момент действия первой главы романа были новинкой и что высказывание об этом вEOимело остро злободневный характер: "В 18-м или 19-м году в числе многих революций в Европе совершилась революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталонов; введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на бале. Эта благодетельная реформа в то время еще не доходила до Москвы. Приезжий NN первый явился в такихневыразимыхна бал к М. И. Корсаковой. Офросимов, заметя это, подбежал к нему и сказал: "Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцовать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом" (Вяземский, Старая записная книжка, с. 152). 

Жилеты, хотя и были известны в XVIII в. (гвардейские модники екатерининских времен н?шивали по семи жилетов один поверх другого), но, как и фраки, подвергались гонениюпри Павле I. В дневнике кн. Дарьи (Доротеи) Ливен — родной сестры Бенкендорфа и многолетней подруги Гизо читаем: "Жилеты запрещены. Император говорил, что именно жилеты совершили французскую революцию. Когда какой-нибудь жилет встречают на улице, хозяина его препровождают в часть" (E. Daudet, Une vie d'ambassadrice au si?cle dernier. La princesse de Li?ven. Paris,1909, p. 27, оригинал по-фр.). В сезон 1819–1820 гг. в моде были жилеты, о которых хлопотал А. Тургенев, писавший в Варшаву Вяземскому: "Здесь никак нельзя достать черного полосатого бархата, из коего делают жилеты и какой ты мог видеть и у брата, а в Варшаве, сказывают, есть. Пришли мне на один жилет пощеголеватее" (Остафьевский архив, т. II. СПб., 1899, с. 11). А получив, уведомлял с удовольствием: "Весь пост и здесь, и в Москве буду щеголять в твоих жилетах" (там же, с. 23). 

Цвет фраков в 1819–1820 гг. еще не установился окончательно. Свербеев вспоминал: "…черных фраков и жилетов тогда еще нигде не носили, кроме придворного и семейного траура. Черный цвет как для мужчин, так и для дам, считался дурным предзнаменованием, фраки носили коричневые или зеленые и синие с светлыми пуговицами, — последние были в большом употреблении, панталоны и жилеты светлых цветов" (Свербеев Д. Н. Записки, т. I. M., 1899, с. 265). Черный цвет связывался с трауром. Еще в 1802 г. в "Письме из Парижа"говорилось о бале, на котором "мужчины, казалось, все пришли с похорон<…>ибо были в черных кафтанах" ("Вестник Европы", 1802, № 8, с. 355–356; ср. у Мюссе: "…во всех салонах Парижа — неслыханная вещь! — мужчины и женщины разделились на две группы — одни в белом, как невесты, а другие в черном, как сироты, — смотрели друг на друга испытующим взглядом<…>черный костюм, который в наше время носят мужчины — это страшный символ" (Мюссе А. Исповедь сына века. Новеллы. Л., 1970, с. 24). Ощущение черных фраков как траурных сделало их романтическими и способствовало победе этого цвета уже в 1820-е гг. 

Комментируемые стихи воспринимаются как ирония в адрес иноязычной лексики и европеизированного быта русского денди. Однако то, чтоПвыделил курсивом "слов" (это подчеркиванье встречается уже в ранних черновых вариантах строфы), позволяет предположить, что здесь допустимо видеть и противоположную иронию в адрес шишковистского лексического ригоризма (ср. стихи В. Л. Пушкина: "И, бедный мыслями, печется о словах!" — или: "Нам нужны не слова — нам нужно просвещенье" — Поэты 1790-1810-х годов, I, с. 666). 

СтихС л о в на русском нетнельзя воспринимать как непосредственное выражение мненияП:ему, например, конечно, были известны строки И. И. Дмитриева из шуточного "Путешествия NN в Париж и Лондон, писанного за три дни до путешествия" (1803):Какие фраки! панталоны!Всему новейшие фасоны!(Дмитриев, с. 350). 

Комментируемый стих представляет собой указание на отсутствие этих слов в Словаре Академии Российской и, следовательно, на отсутствие их в языке, с точки зрения авторов словаря. Словарь Академии Российской (академический словарь) — 1-е изд. 1794 г., 2-е (в алфавитном порядке) в шести частях 1806–1822 гг. — имел характер толкового нормативного и был ориентирован на лингвистический пуризм. Показательно, что слова эти вошли в "Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту" Н. Яновского, частьI. СПб., 1803, стб. 781–782; часть III. СПб., стб. 196–197, 1059). Словарь этот был толковым словарем иностранных слов. Это свидетельствует, что «панталоны», «фрак» и «жилет» ощущались в начале века как иностранные слова. 

В первой публикации первой главы строфа имела примечание: "Нельзя не пожалеть, что наши писатели слишком редко справляются со словарем Российской Академии. Он останется вечным памятником попечительной воли Екатерины и просвещенного труда наследников Ломоносова, строгих и верных опекунов языка отечественного. Вот, что говорит Карамзин в своей речи: "Академия Российская ознаменовала самое начало бытия своего творением, важнейшим для языка, необходимым для авторов, необходимым для всякого, кто желает предлагать мысли с ясностию, кто желает понимать себя и других. Полный словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения счастливая, судьба, во всех отношениях, есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинноклассического (Ломоносова), и представили систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями Академий Флорентинской и Парижской. Екатерина Великая… кто из нас и в самый цветущий век Александра I может произносить имя ее без глубокого чувства любви и благодарности?.. Екатерина, любя славу России, как собственную, и славу побед, и мирную славу разума, приняла сей счастливый плод трудов Академии с тем лестным благоволением, коим она умела награждать все достохвальное, и которое осталось для вас, милостивые государи, незабвенным, драгоценнейшим воспоминанием".Примеч. соч. (VI, 653–654). Для осмысления текста примечания необходимо учитывать, что в немПсопровождает стихи, содержащие осуждение карамзинской лексики с позиций шишковизма, высокой оценкой шишковской Академии, данной в форме цитатыиз речи Карамзина.Смысл цитаты также достаточно сложен: признавая заслуги пуристов, Карамзин не только положительно оценивает самый факт быстрых изменений в русской культуре (против чего резко выступал Шишков), но и широко использует слова типа «автор», «феномен», употребление которых означало отказ строить свою речь по нормам Словаря Академии Российской. Показательно и противоречие, с которымПв конце строфы утверждает, что он лишь «встарь» заглядывал в Академический Словарь, а в примечании сетует, что "наши писатели слишком редко справляются со словарем". Существенно, что если в других случаяхПсоставлял примечания с позиции некоего вымышленного «издателя» — даже ссылаясь в третьем лице на мнение А<лександра>П<ушкина> (см. с. 118), то здесь он демонстративно снабдил текст примечания пометой, указывающей на единство авторства поэтического и прозаического текстов. Таким образом,П,касаясь остро дискуссионной темы, дает сложное переплетение разнонаправленных высказываний и оттенков мысли, ни одно из которых в отдельности не может быть отождествлено с его позицией. 

 

XXVII, 3—Куда стремглав в ямской карете… — См. с. 107. 

 

5—Перед померкшими домами… — Балы начинались (см. с. 84), когда трудовое население столицы уже спало. Фонари в пушкинскую эпоху давали весьма скудный свет, и улицы освещались в основном светом из окон. 

 

7—Двойные фонари карет… — См. с. 107. 

 

10—Усеян плошками кругом… —Плошки— плоские блюдца с укрепленными на них светильниками или свечками. Плошками, расставленными по карнизам, иллюминировались дома в праздничные дни. 

 

12—По цельным окнам тени ходят… — Цена стекла определялась его величиной. Использование для окон огромных стекол, делавших излишними оконные переплеты, составляло дорогостоящую новинку, которую могли позволить себе лишь немногие. 

 

14— …и модных чудаков. — Господствовавший в петербургском свете «французский» идеал модного поведения требовал отказа от резко выраженных индивидуальных особенностей. Правильно вести себя означало вести себя в соответствии с правилами. В конце 1810 — начале 1820-х гг. в поведении франта начала сказываться «английская» ориентация, требовавшая «странного» поведения (она совпадала с бытовыми клише романтизма — "странный человек" сделался бытовой маской романтического героя). Таким образом, "странным человеком", «чудаком» в глазах общества, на вершинах культуры оказывался романтический бунтарь, а в прозаическом, бытовом варианте — петербургский денди, тень от прически которого мелькает на освещенных стеклах петербургской залы. 

 

XXVIII, 7—Толпа мазуркой занята… — См. с. 86–88. 

 

9—Бренчат кавалергарда шпоры… —Кавалергард— офицер кавалергардского полка, привилегированного полка гвардейской тяжелой кавалерии, созданного при Павле I в противовес уже существовавшему конногвардейскому полку. Обязательный высокий рост и белый расшитый мундир делали фигуры кавалергардов заметными в бальной толпе. В черновом варианте к тексту полагалось примечание: "Неточность. — На балах кавалергард<ские>офицеры являются также как и прочие гости в виц мундире в башмаках. Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое. Ссылаюсь на мнение А. И. В." (VI, 528). Попытка снабдить поэтический текст оспаривающим его комментарием в прозе примечательна, поскольку создает картину диалогического спора между автором-поэтом и автором-прозаиком. А. И. В. — Анна Ивановна Вульф (Netty) (1799–1835) в замужестве — Трувеллер, приятельницаП,предмет его неглубокого увлечения. 

Для «игровой» природы пушкинских примечаний характерно соединение важного тона сурового критика, под маской которого выступает Пушкин, со ссылкой на мнение никому не известной тригорской барышни как на мнение третейского судьи между поэтом и комментатором. 

 

14—Ревнивый шопот модных жен. —Модная жена— выражение, почерпнутое из сатирической литературы XVIII в.; см. анонимное стихотворение "Модная жена" (Сатирические журналы Н. И. Новикова. М.-Л., 1951, с. 154). П имел в виду в первую очередь сатирическую «сказку» И. И. Дмитриева "Модная жена" (1791).Модная жена— щеголиха. 

 

XXX, 8—Люблю их ножки; только вряд… — Об источниках символики «ножки» см.: Томашевский Б. В. Маленькая ножка. — Пушкин и его современники, вып. XXXVIII–XXXIX. Л., 1930, с. 76–78. 

 

XXX–XXXIII — Строфы отмечены сменой целой гаммы разнообразных интонаций и тонкой игрой стилями. В конце XXX строфы сочетание лексики элегической и уже ставшей штампом позы условного разочарования ("грустный, охладелый") с рассуждением о «ножках» создает эффект иронии. Строфа XXXI переносит повествование в интимный, как бы биографический план и звучит лирически. Строфа XXXII нагнетает условно-литературные и уже в ту пору банальные образы ("Дианы грудь, ланиты Флоры", "мой друг Эльвина"), резко обрывающиеся высоко романтическим стихом "У моря на граните скал", который, в свою очередь, служит переходом к XXXIII строфе — одной из наиболее патетических и напряженно-лирических строф романа. 

 

XXXII, 1 —Дианы грудь, ланиты Флоры… —Диана (древнеримск.) — богиня Луны, девственница, в традиции условно-аллегорического иконизма изображалась в образе юной девы.Флора (римск.) — богиня цветов, изображалась в образе румяной женщины. 

 

3—Терпсихора— См. с. 149. 

 

9—Эльвина— условно-поэтическое имя, связанное в карамзинской традиции с эротической лирикой. 

 

XXXIII— Строфа введена в текст главы значительно позже создания основного корпуса, в разгар работы над третьей главой романа.Псознательно придал ей характер непосредственного и страстного признания в реальном чувстве. Однако установление биографической основы строфы затруднительно. Литературоведческая традиция связывает ее с именем M. H. Раевской (по мужу Волконской, 1805–1863) — дочери генерала H. H. Раевского, в будущем «декабристки», последовавшей за мужем в Сибирь). Основанием служит следующее место из ее мемуаров: "Завидев море, мы приказали остановиться, вышли из кареты и всей гурьбой бросились любоваться морем. Оно было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала забавляться тем, что бегала за волной, а когда она настигала меня, я убегала от нее; кончилось тем, что я промочила ноги. Понятно, я никому ничего об этом не сказала и вернулась в карету. Пушкин нашел, что эта картинка была очень грациозна, и, поэтизируя детскую шалость, написал прелестные стихи; мне было тогда лишь 15 лет" (Пушкин в воспоминаниях современников, 1, с. 214–215). Однако существует возможность и иной биографической трактовки строфы: из письма В. Ф. Вяземской из Одессы мужу от 11 июля 1824 г. следует, что стихи могут быть отнесены и к Е. К. Воронцовой: "…иногда у меня не хватает храбрости дожидаться девятой волны, когда она слишком приближается, тогда я убегаю от нее, чтобы тут же воротиться. Однажды мы с гр. Воронцовой и Пушкиным дожидались ее, и она окатила нас настолько сильно, что пришлось переодеваться" (Остафьевский архив, т. V, вып. II. СПб., 1913, с. 123, оригинал по-франц.). Интересно, что осенью 1824 г., посылая В. Ф. Вяземской в Одессу, видимо, эту строфу,Пписал ей: "Вот, однако, строфа, которою я вам обязан" (XIII, 114, 532. Ср.: Салупере М. Из комментариев к текстам А. С. Пушкина. — "Русская филология", I. Тарту, 1963, с. 49–51). Об отношенииПк М. Н. Раевской см.: Щеголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. Изд. 3-е. М.-Л., 1931, с. 222–243; Лотман Ю. М. Посвящение «Полтавы», с. 40–54, Об отношенииПк Е. К. Воронцовой см.: Цявловская Т. Г. "Храни меня, мой талисман". — «Прометей», т. 10. М., 1974, с. 12–84. К сожалению, последняя статья страдает известными преувеличениямии содержит ряд малообоснованных утверждений. Основной смысл строфы, видимо, не в обращении ее к какому-либо реальному прототипу, как мы видели, проблематичному и, вероятно, собирательному, а в художественной необходимости контрастно противопоставить строфам, проникнутым литературно-условными образами, стихи, которые звучали бы как голос непосредственного чувства. 


Страница 12 из 32:  Назад   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11  [12]  13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Вперед 

Авторам Читателям Контакты